Магазин Где искать информацию Написать письмо На Главную Форум
сайт научной школы    
Вторая Международная научно-практическая конференция, посвященная памяти Жана Бодрийяра
Доклады 21 ноября – 14 декабря 2007 г.


ДИСКУРСОЛОГИЯ: МЕТОДОЛОГИЯ, ТЕОРИЯ, ПРАКТИКА

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ДИСКУРС

А. В. Бакина

Уральский государственный университет им. А.М. Горького

г. Екатеринбург

ПРАВА ЧЕЛОВЕКА И ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭКСПАНСИЯ:

ПАРАДОКС ИСТОРИИ КОНЦА ХХ- НАЧАЛА ХХI ВЕКОВ

Современное мироустройство демонстрирует массу парадоксов, сформировавших¬ся и начавших проявляться еще во второй половине ХХ в.

В современном сообществе, базирующемся на либерально-демократической модели развития, человек и его права провозглашаются наивысшей ценностью. Вместе с тем, на рубеже тысячелетий, либерально-демократическая парадигма прав человека стала универсальным инструментом осуществления геополитической экспансии развитыми западноевропейскими государствами по отношению к развивающимся странам.

При этом результаты осуществления геополитической экспансии не поддаются од¬нозначной оценке. В процессе осуществления геополитической экспансии, в разных формах, происходит реализация прав человека граждан государств-экспансионистов и стран-реципиентов. Геополитическая экспансия превращается в инструмент реали¬зации прав человека.

Данный парадокс можно рассматривать как результат кризиса либерально-демокра¬тической модели развития и парадигмы прав человека. Инструментальное применение принципов экономического либерализма вызвало деформацию принципов либерализ¬ма и демократии, механизмов осуществления и форм проявления прав человека.

Если разобраться, то «…демократия есть такая форма организации властных от¬ношений, при которой граждане могут участвовать в принятии властных решений непосредственно (прямая демократия), либо через свободно избранных представите¬лей (репрезентативная демократия), обладая при этом возможностью оказывать дейс¬твенное давление на последних и осуществлять контроль над их деятельностью»[1]; «…демократия в…европейском смысле представляет наличие альтернатив, наличие соперничающих сил и разнящегося видения перспектив»[2]. Это, конечно, рождает противоречия и соперничество.

Либерализм, по мнению Л. Фон Мизеса,: «…не имеет никакой иной цели, кроме как повышение материального благосостояния людей, и не касается их внутренних, духов¬ных и метафизических потребностей»[3]. Иными словами, либерализм по характеру прагматичен.

Таким образом, либерализм, его принципы и нормы обеспечивают физическое вы¬живание и комфортные условия жизни. Демократия представляет собой набор при¬нципов и норм, процедур и механизмов реализации прав и свобод человека в обществе и государстве. Поэтому, хотя экономический либерализм (капитализм) и рождает де¬мократию, он постоянно стремится подчинить ее своим финансовым интересам.

Среди основных причин деформации и инструментального применения либераль¬но-демократической парадигмы прав человека, а также самих прав и свобод, можно выделить несколько. Во-первых, это почти полное освоение привычного жизненного пространства человечества, где дальнейшее перспективное освоение возможно в вир¬туальной реальности и за пределами Земли. Поэтому особое значение приобретают военные и информационные технологии, каналы коммуникации, обладание киберне¬тическим и космическим пространством для осуществления контроля и управления

на Земле.

Далее, это кризис западноевропейской либерально-демократической идеологии и модели развития, где наряду с индивидом, его правами и свободами, экономическая выгода, рационализм и научно-техническая обоснованность являются основными цен¬ностями.

Следующей причиной выступает специфика сферы прав человека и самих прав, со¬действующая и открывающая доступ ко всем обществам, государствам и их локосам, вызывающая цепную реакцию ущемления и нарушения прав человека.

При этом перспектива исчерпания привычных ресурсов развития, невозможность их восполнения, при возрастающих объемах потребления, отсутствие желания искать альтернативные источники ресурсов - стимулируют большинство развитых государств, подконтрольные им международные организации и к глобальной экспансии.

Страх геополитической экспансии со стороны развитых государств, необходимость выживания и развития, толкают развивающиеся страны к принятию элементов запад¬ноевропейской модели развития, интеграции в мировое сообщество, к борьбе за ресур¬сы.

Историческая ситуация рубежа тысячелетий и ее тенденции также содействовали использованию прав человека в качестве инструмента геополитической экспансии.

Важную роль сыграли и исторические тенденции. Например, целенаправленное пошаговое осуществление с 40-х годов ХХ в. развитыми государствами глобальной геополитической экспансии с целью овладения ресурсами; обретение Соединенными Штатами статуса общемирового лидера и гегемона, после распада СССР, с одновре¬менным расцветом экономической и военно-политической мощи США. Вследствие этого - установление Унилатераля, изменение системы международных отношений и трансформация международного права, изменение статуса, ролей и функций основных международных институтов и организаций. Далее - замена принципа государственно¬го суверенитета принципом «избирательной легитимности», когда при определенных условиях стало возможным осуществление демонтажа государственного суверенитета. Как следствие – новый импульс в осуществлении геополитической экспансии развиты¬ми государствами.

С другой стороны, геополитическая экспансия является основной формой практи¬ческого освоения геополитического пространства, т.е. пространственным расшире¬нием. При развитии государства и его активном функционировании геополитическая экспансия является естественной, т.к. содействует удовлетворению нужд государства, общества и его граждан. К тому же, на международном и национальном уровнях, юри¬дически оформлена и закреплена обязанность государства содействовать реализации и защите прав и свобод человека своих граждан.

Поэтому, ссылаясь на необходимость реализации и защиты прав человека, между¬народное законодательство, взаимовыгодное сотрудничество, государства-экспансио¬нисты подводят реципиентов к переходу на выгодную им модель развития и осваивают сферы жизнедеятельности своих реципиентов..

Например, в экономике государства-экспансионисты навязывают деструктивные сырьевые модели развития, кабальные системы кредитования, содействуют росту спе¬кулятивного сектора экономики, виртуализации и изъятию капитала, специально про¬воцируют социально-экономические кризисы.

В сфере культуры - внедряют искаженные нормы и ценности, подвергают эрозии культурно-цивилизационное ядро реципиентов, прививают необходимые бытийные практики.

В сфере политики - осуществляют так называемую демократизацию незападных

стран, «стратегию продвижения демократии», «цветные революции», меняют полити¬ческие системы и политические режимы стран реципиентов.

На международном уровне – осуществляют специальные медиа кампании, инфор¬мационные войны, манипулируют мнением международной общественности, старают¬ся трансформировать в своих целях международное право, осуществлять контроль и управление международными институтами.

Одновременно, в процессе осуществления геополитической экспансии, инструмен¬тального использования либерально-демократической парадигмы прав человека и са¬мих прав, в разных формах и в разной степени, происходит реализация прав человека граждан государств-экспансионистов и стран-реципиентов.

Таким образом, в процессе осуществления геополитической экспансии посредством прав человека, геополитическая экспансия становится инструментом реализации прав и свобод человека. Так в сфере геополитики проявляет себя один их парадоксов совре¬менности.

Литература:

1. Баталов Э. Глобальный кризис демократии // Свободная мысль. -2005. -№2. –С.15.

2. Шлезингер А. О прошлом. О будущем, о настоящем // Свободная мысль. -2005. -№5.-С.71.

3. Вся политика: Хрестоматия / Под. ред. В.Д.Нечаева, А.В. Филиппова.-М.: Издательство Европа, 2006.-С.201.





А. А. Баландин

Гуманитарный университет

г. Екатеринбург

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ УСЛОВИЯ В ПОНЯТИИ ГАРАНТИЙ ПРАВ И СВОБОД ЧЕЛОВЕКА И ГРАЖДАНИНА

Анализируя различные трактовки понятия гарантий прав и свобод человека и гражданина в философской, юридической и научной литературе, с нашей точки зре¬ния, более точным было бы использовать следующее понятие гарантий: Гарантии прав и свобод человека и гражданина - это система идеологических, культурных, политичес¬ких, экономических и социальных условий существующих в обществе, а также наличие таких правовых средств, которые в состоянии реально на практике обеспечить и защи¬тить права и свободы человека и гражданина.

Включение идеологических условий в понятие гарантий прав и свобод человека яв¬ляется по нашему убеждению весьма важным для их обеспечения. Несмотря на то, что статья 13 Конституции Российской Федерации провозглашает деидеологизацию обще¬ства, ошибочно выводить из данного конституционного требования идеологическую деятельность государства. «Мировой опыт показывает, что от идеологической работы не отказывалось ни одно государство, потому что для созидания, осуществления пре¬образований в стране нужны люди, приверженные выдвигаемой концепции, идеалу, воззрению»[1]. Под идеологией обычно понимают часть мировоззрения, охватываю¬щего социальные явления, связанные с отношениями между различными социальны¬ми группами; принимающего форму коллективных верований; систему политических, экономических, социальных, правовых, философских, нравственных, религиозных, художественных взглядов и идей, отражающих интересы определенных классов, пар¬тий, наций, государств, групп людей[2]. Практически идеология как система воззрений на общество, государство, личность позволяет человеку ориентироваться в обществе:

судить о том, что допустимо в его поведении, а что нет: «Разрушение тоталитаризма выдвинуло перед Россией задачу реформирования общества, создания новых инсти¬тутов и структур, призванных обеспечить свободу и демократию, права человека и достоинство личности. Для государства, в котором тоталитарный режим существовал более семидесяти лет, это проблемы невиданной сложности, требующие не только ин¬ституциональных преобразований, но и социально- психологической, идеологической, нравственной переориентации общества. Но разве можно осуществить такую переори¬ентацию, когда отсутствует государственная, точнее, государственно-правовая, идеоло¬гия и сведена на «нет» государственная пропаганда гуманистических ценностей?!»[3].

Следовательно, под системой идеологических условий необходимо понимать: пра¬вовую идеологию, сформировавшуюся в обществе, направленную на обеспечение га¬рантий прав и свобод человека, вырабатывающую у граждан мирровозрение, основан¬ное на гуманистических ценностях. В данном аспекте, имея ввиду правовое государство речь должна идти, прежде всего, о государственно-правовой идеологии. Носителями этой правовой идеологии могут быть органы государственной власти, другие государс¬твенные институты, государственные деятели. Правовая политика в государстве реали¬зуется и основывается в рамках данной идеологии, то есть без осуществления правовой пропаганды со стороны государства невозможно обеспечить гарантированность прав и свобод человека и гражданина. Отсутствие идеологических условий, обеспечиваю¬щих либеральные взгляды на права человека и его свободы в обществе для гарантий прав и свобод вызовет негативные последствия в общественном правосознании. Таким образом, важно отметить следующие положения:

1) идеологические условия являются отражением идей царящих в обществе: соот¬ветственно в правовом социальном государстве это идеи о ценности человеческой лич¬ности о незыблемости прав и свобод человека;

2) следствием отрицания значения идеологических условий: права на правовую пропаганду со стороны государства и его органов, является развитие в обществе пра¬вового нигилизма.

Следовательно, идеологические условия осуществления гарантий прав и свобод человека и гражданина, наряду с другими условиями их реализации играют не менее существенную роль. Это связано, прежде всего, с тем, что они действуют как единая целостная система и отсутствие одного из звеньев этой системы приведет к ее разру¬шению.

Литература:

1. Рыбаков В.А. К вопросу о роли идеологии в современном государстве // Вестник Омского университета. 1998. Вып.1. С.91.

2. См.: Яценко Н.Е. Толковый словарь обществоведческих терминов. СПб., 1999.

3. Александров А.И. Уголовная политика и уголовный процесс в российской государственности: история, современность, перспективы, проблемы. СПб., 2003. С.19. 10

Е. Г. Грибовод

Уральский государственный университет им. А.М. Горького

г. Екатеринбург

ДИСКУРСИВНО-ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС КОММУНИТАРИЗМА С ПОЗИЦИИ ТЕОРИИ ИДЕОЛОГИИ

РОЛАНА БАРТА

Двадцатый век стал периодом появления множества различных дискурсивно-идео¬логических комплексов и теорий идеологий. Понятие «идеология» является ключевым при анализе политических явлений и дискурсов.

Коммунитаризм, как и многие современные дискурсивно-идеологические комплек¬сы, появился в результате диверсификацией и модификаций классических идеологий, таких как либерализм, консерватизм и другие. Теория коммунитаризма достаточна мо¬лодая, поскольку ее исторический старт приходится на 1970-е годы, когда она возника¬ет в качестве ответвления от идеологии либерализма. Но, в отличие от современных ли¬беральных теорий, коммунитаризм не становится одной из модификаций последних, а приобретает статус самостоятельной идеологической доктрины.

Развитие дискурсивно-идеологического комплекса коммунитаризма делится на три этапа. Первый этап - это его выделение из классического либерального дискур¬са, второй этап приходится на восьмидесятые годы, когда в политической философии складывается особая дисциплина с названием «коммунитаризм». В этот период закла¬дывается фундамент «высокого коммунитаризма», целью которого является создание теории преобразования общественных отношений на основе сочетания индивидуализ¬ма и коллективизма. Третий этап - оформление коммунитаризма как дискурса идей¬но-политического движения (начала 1990-х годов прошлого века по настоящее время). Последний этап характеризуется развитием дискурса «низкого» или «приземленного» коммунитаризма, в котором отражается стремление к прагматическому обоснованию и совершенствованию существующих порядков в обществе с точки зрения коммуни¬тарных принципов.

В 1990-е годы коммунитаризму посвящено большое количество исследований. На¬иболее полные, глубокие и информативные разработки платформы коммунитаризма содержатся в трудах А. Этциони, У. Кимлики, Д. Белла, А. Макинтайра, М. Уолцера. Основные исследователи коммунитаризма связывают его возникновение с появлени¬ем в США движения интеллектуалов под названием «коммунитарная сеть», которое возглавил А. Этциони, а также - с выпуском ежеквартального журнала коммунитарного движения “Ответственная коммюнити: права и обязанности”, с созданием центра ком¬мунитарных исследований в университете Джорджа Вашингтона.

Дискурсивно-идеологический комплекс коммунитаризма включает следующие ком¬поненты: идея самоизживания современной модели демократии, которая соответствует индустриальному этапу европейского капитализма, основанного на атомизации обще¬ства и культе индивидуализма; мысль о частичной утере демократией своего прежнего образа, запаса прочности в условиях информационной революции и неспособность ее дать адекватное решение дезинтеграционным процессам, направленным против демок¬ратических институтов Запада; понятие сообщества или братства как ключевая кате¬гория коммунитаризма, репрезентирующая идеал объединения индивидуальностей, в котором коллектив не обезличивается, но, обеспечивая защищенность личности, со¬здает условия для ее реализации в разных сферах.

Далее отметим те черты дискурса коммунитаризма, которые характеризуют его как 11

идеологическое образование современного типа. При этом мы будем опираться на тео¬рию идеологии Ролана Барт. В своих работах Барт дал идеологии семиотическую трак¬товку, то есть, рассмотрел идеологию как определенное знаковое образование.

На основе анализа работ Барта можно выделить следующие общие черты, механиз¬мы функционирования идеологии:

- частичность, то есть неполнота, поскольку идеология призвана выражать интере¬сы отдельной группы, не может сформировать целостную картину мира, образ. Ком¬мунитаризм представляет интересы определенной группы людей, (хиппи или сельские коммуны) которые для реализации своего частного интереса объединяются в сообщес¬тва или коммуны, которые защищает эти интересы. Данное политическое течение не способно будет объединить все интересы;

- стремление к универсализму. Идеология не способна принять свою частичность, поскольку является мифом, который стремится означающее растворить в означаемом. Таким образом, означаемое «изымается из истории» и в результате такой трансфор¬мации исчезает необходимость объяснять мир, и он становится неизменным, то есть универсальным. Коммунитаризм в основу взаимоотношений сообществ, ассоциаций закладывает универсальные ценности: формирования гражданского потенциала и гражданской ответственности сохранение и защита прав личности, добродетель, и др.;

- агрессивный характер. Для функционирования каждая идеология должна постоян¬но находиться в состоянии противоборства, для того чтобы остаться господствующей и сохранить свое влияние. Одним из основополагающим элементом коммунитарной доктрины является критика современных классических идеологий, в частности либера¬лизма, на этой критике во многом строится ее теоретико-методологическая база;

- принудительный характер, поскольку идеология основывается на мифологичес¬ких представлениях, которые подавляют и заменяют личностное сознание, предавая поведению индивида безответственный характер. Основываясь на ценностях коммуни¬тарного взаимодействия, коммунитаризм создает определенные рамки игры, например минимизации влияния государственных институтов на жизнь индивида и его социаль¬ную практику, которые нельзя нарушать и которым необходимо следовать. При рас¬смотрении практического применения коммунитаризма можно выделить ряд аспектов принудительного характера, например, идеологические механизмы лежащие в основе функционирования определенным образом заставляют человека следовать им, то есть совместное ведение хозяйства, принятие решения на основе консенсуса, коллективные структуры быта и труда и. т. д.;

- естественно-закономерный процесс появления. Каждая идеология стремится оп¬ределить себя как закономерный процесс, естественное явление, и не признает себя продукт массовой культуры и общества. Коммунитаризм позиционирует себя как аль¬тернативный вариант, появившийся в момент кризиса господствующей идеологии За¬пада – либерализма, и способный разрешить противоречивую ситуацию современного дезинтеграционного общества;

- стереотипный характер: каждая идеология представляет собой набор определен¬ных клише, установок и табу, которые упраздняют виденье мира, предлагая универсаль¬ный, шаблонный вариант представление о нем. Многие, не имеющие представления о коммунитаризме за частую принимают его за коммунизм, считая их одинаковыми понятиями из-за сходства корней. В этом случае происходит наложение двух знаков. В денотативном знаке означающим определенный звуковой комплекс, а означающим ко¬рень, который определяет суть идеологии (коммун – от слова комьюнити то есть сооб¬щество). В коннотативном знаке означающим оказывается практически однокоренное «коммон», определяющее коннотативное означаемое, которое можно определить как 12

общее, то есть отсутствие какой- либо частной собственности. Таким образом произно¬ся слово коммунитаризм у человека может сложится впечатление, что это - идеология основывается на отсутствие частной собственности, а не на сообществах организую¬щих дезинтеграционное общество. Происходит подмена смысла слова;

- иммобилизация: стремление к созданию устойчивого образа мира, через различ¬ные механизмы взаимодействия основных элементов. Например, формирования граж¬данского общества и толерантности через создания сообществ, создаваемых на основе идеала братства. Формирование коммунитарных сообществ через ряд мер трансфор¬мирующих сознание (воспитание гражданственности) и практических (формирование сообществ, таких как сетей самопомощи и неправительственные общественные орга¬низации должно учитываться в разработке городской архитектуры).

Литература:

1. Барт Р. Мифологии. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2000.

2. Барт Р. Избранные работы: Семиотика: Поэтика: Пер. с фр. / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г. К. Косикова.— М.: Прогресс, 1989.

3. Бодрийяр Ж. Система вещей. М.: Рудомино, 1995.

4. Макаренко В.П. Главные идеологии современности. Ростов н/Д.: изд-во «Феникс», 2000.







С. В. Кайгородов

Уральский институт экономики Санкт-Петербургской

Академии Управления и экономики

г. Екатеринбург

ПОСТТОТАЛИТАРНЫЕ РЕЖИМЫ: ЛЕВЫЕ И ПРАВЫЕ

Общепризнанная классификация тоталитарных режимов рассматривает режим, су-ществовавший в Германии как правый тоталитаризм, а в СССР как левый. Главным кри-терием считается господствующая форма собственности, частная – правый режим, госу-дарственная (общенародная) – левый. Если рассматривать германский фашизм с точки зрения политики и применявшихся средств, то его можно признать левым (ради¬кальные политические цели, методы борьбы с противниками, постоянная апелляция к массам и пр.). Сталинский режим был последовательно левым и в целях и в применяв¬шихся сред-ствах.

Несмотря на многие сходные черты, не следует преувеличивать совпадение этих режимов. Нельзя не согласиться с Р.. Ароном, утверждавшим, что «сравнивая однопар-тийные режимы важно сравнивать их цели, т.к. монополия на власть не цель, а средс¬тво... В ХХ в. есть авторитарные режимы, но не однопартийные, и есть однопартийные режи-мы, не ставшие тоталитарными, не занимающиеся распространением официаль¬ной идео-логии, не стремящиеся охватить своей идеологией все виды деятельности. Режимы ста-ли тоталитарными не в силу какого-то постепенного развития, а на основе первоначаль-ного стремления коренным образом преобразовать существующий поря¬док в соответст-вии со своей идеологией. К тоталитаризму приводят масштабность устремлений, ради-кальность позиций и выбор самых крайних средств …» (Арон, 1993, с. 195, 232, 233).

Оба «классических» тоталитарных режима проиграли – германский во Второй ми-ровой войне, советский – в «холодной войне», которую называют иногда Третьей миро¬вой войной. Режимы, пришедшие на смену тоталитарным, по своему характеру сущест¬венно отличались и от предшествовавших, и, по-прежнему, друг от друга. Послевоенный (посттоталитарный) режим Германии можно определить как лево-правый, т. е. левый по целям (защита интересов народа, большинства), правый по применяемым средствам (консервативные, эволюционные средства, экономические методы ). Творец экономической политики Германии этого периода – Людвиг Эрхард так определял свою позицию в конце 1945 года: «Я не скрываю своей приверженности либеральной концеп-ции экономики, однако существование свободного рыночного хо¬зяйства связано с пред-посылками, которые у нас, ввиду дефицита почти во всем, сейчас отсутствуют. Экономи-ческие концепции и экономические уклады всегда были и будут подвержены изменениям, однако вечной останется цель экономической деятельности - служить и содействовать благосостоянию людей... Я с радостью буду открывать путь энергии и личной инициативе всем стремящимся достичь более высоких результатов, но те, кто будет злоупотреблять свободным хозяйством, добиваясь для себя выгоды хитростью или обманом, найдут во мне непримиримого противника» (Эрхард, 1993, с. 31). Начав свою политическую карьеру с должности министра экономики Баварии, Л. Эрхард стал, благодаря эффективности проводимой политики, федеральным мини¬стром, а потом канцлером. На всех этапах он уделял большое внимание обоснованию принимаемых решений и пропаганде их перед самыми широкими массами, постоянно выступая по радио, в печати, в парламенте.

В постперестроечной России, режим сменился на право-левый – правый по целям (ставка на частную собственность, рынок), левый - по применяемым средствам (ради¬кальным и революционным). Целевые ориентиры изменились на противоположные, характер приме-няемых средств не меняется – «детская болезнь левизны» в России имеет хронический ха-рактер.

Если рассматривать эволюцию рассматриваемых политических режимов с точки зрения достигаемых результатов, можно сделать вывод о том, левые, радикальные сред-ства сильно уступают правым, почти независимо от поставленных целей. Назвать новым этот вывод невозможно, подобные идеи высказывались и в конце девятнадцато¬го века. Можно рассматривать это как еще одно доказательство пагубности радикализ¬ма и рево-люционности.

Нет однозначного объяснения, почему в Германии после войны реализовалась мо-дель социальной экономики, которая дала позитивные результаты, а в России – «ради-кальный либерализм» с преобладанием негативных экономических результатов. Необ¬хо-дим углубленный анализ причин и следствий этих процессов.

Литература:

Арон Р. Демократия и тоталитаризм. М., 1993.

Эрхард Л. Полвека размышлений: Речи и статьи. – М., 1993







К. В. Киселев

Институт философии и права УрО РАН

г. Екатеринбург

ДИСКУРС ПРОШЛОГО В ЭЛЕКТОРАЛЬНОЙ ПОЛИТИКЕ

Так или иначе, но и в политике постоянно воспроизводятся дискурсы различных времен. Как минимум: дискурс будущего и связанные с ним дискурсы стратегичности, идеала и прогресса, дискурс настоящего и связанный с ним дискурс нормы, а также дискурс прошлого. Причем, если мировая текущая политика постоянно балансирует на грани всех трех времен, иногда отдавая предпочтение тому или иному временному дискурсу, то практически в каждой электоральной ситуации, пока еще регулярно случа¬ющейся в России, однозначно начинает доминировать дискурс прошлого.

Прежде всего, это проявляется в качестве рекламного продукта. Если коммерческая реклама «гламурна», часто остроумна, выглядит дорого, рассчитана на волне «видимые» потребительские группы и просто качественна, то реклама политическая технологи¬чески используются банальные приемы прямого навязывания «политического товара». Политическая реклама выглядит дешево, что естественно наталкивает на мысль о низ¬кой цене продаваемого продукта. Часто политическая реклама смотрится как откро¬венно глупая, ибо пользуется не только предельно примитивными технологическими приемами, но и использует максимально примитивную политическую лексику. Други¬ми словами, старые технологии убивают гламур, старые слова мертвяще действуют на дискурс. Ни гламура, ни дискурса.

Оправданием обращенности политической рекламы в прошлое, как правило, слу¬жит мнение о том, что наиболее активными избирателями являются именно пенсионе¬ры, воспроизводящие патерналистскую, этатистскую и, по большому счету, советскую ментальность. Эта аргументация имеет, как минимум, два принципиальных порока. Первый связан с пониманием пенсионеров как единой социальной группы. На самом же дели и вполне конкретный российский премьер-министр Виктор Зубков, и абстрак¬тный пенсионер из Урюпинска Сидор Иванов формально имеют один статус, однако фактически не только относятся к принципиально разным социальным группам, но и к разным реальностям. Второй порок вскрыт многочисленными данными об активном голосовании лиц средних возрастов и молодежи, чья электоральная активность не на много отстает от активности пенсионеров. Таким образом, дело, скорее всего, в том, что определенные группы нынешних пенсионеров пока еще более склонны к корпора¬тивному голосованию, чем любые значимые группы избирателей иных возрастов. Но ситуация меняется неуклонно.

Итак, аргументы о стратегической эффективности дискурса прошлого, транслиру¬емого политической рекламой, на проверку оказываются ложными: тактический ре¬зультат подменяет стратегичность и дискурсы будущего. Кстати заметим, что далеко не случайно раздражение «политического потребителя» вызывает уже не коммерческая реклама, а именно политическая. Во многом из-за «просроченности» ее срока годности. Проще говоря, человеку, воспитанному на «Матрице» и «300 спартанцах», едва ли будут интересны банальные призывы из серии «Выбери меня» или «Голосуй по совести».

Аналогичная ситуация с информационными поводами, которые используются для демонстрации успешности той или иной политической линии. Приведем лишь один образец «рапорта» о достижениях, которыми стоит гордиться. По сообщениям одного из информагентств, в поселке Кенчурка, что в Полевском районе Свердловской облас¬ти, когда-то были срезаны электропровода. Семь лет в поселке не было света. Сейчас он появился. Что получается? Какова тональность оценки факта? Энергетики проявили мужество и героизм, одолели неодолимые трудности, преодолели непреодолимые пре¬пятствия! Вся страна 7 лет восхищалась мужеством отчаянных парней! Вывод, кото¬рый напрашивается сам собой: лет через 40 в поселке, возможно, появится Интернет; естественно, что ценой героических усилий отечественных провайдеров, конечно, если к этому времени поселок будет еще существовать, или вместо Интернета не изобретут что-либо более современное.

В результате дискурс прошлого в данном информационном поводе, сделав прошлое нормой, превратил настоящее в идеал, а идеал, т.е. сверхнормативное, будущее в недо¬стижимую утопию.

Нормальная жизнь, а точнее, жизнь при электрическом свете, в поселке семь лет яв¬ лялась мечтой. Но ведь не только о поселке речь. До сих пор и в Полевском, и в Нижнем Тагиле, и в Екатеринбурге, и в Москве нормальная жизнь в принципе воспринимается как мечта. Например, чистые дороги не норма, а мечта. Отсутствие пробок в крупных городах - также мечта. Чистая водопроводная вода – волшебная сказка. Отсутствие очередей в сберкассах, ОВИРе и регистрационной палате – «1000 и 1 ночь». Соблюде¬ние закона чиновниками … это вообще из разряда чудес. Вот и живем «как придется», мечтая о недостижимой банальной нормальности.

В условиях такой недостижимости нормальной жизни, стратегическое развитие страны или отдельной территории, ориентация на сверх-нормальные, действительно амбициозные цели и задачи есть единственный способ сломать стагнационные тенден¬ции, преодолеть силу привычки жить в «донормальном» состоянии, отказаться от дис¬куса прошлого, в пользу дискурсов стратегии и будущего.

Наконец, дискурс прошлого воспроизводится не только сегодня и сейчас, дискурс прошлого во многом благодаря необходимости решения тактических электоральных задач, подобно вирусу стремится в будущее, внедряя в него логики настоящего и про¬шлого. Всего один пример. В ходе различных электоральных мероприятий был рас¬пропагандирован проект «Урал Промышленный – Урал Полярный» («УП-УП»). Суть проекта - строительство железной дороги вдоль Уральского хребта, которая могла бы обеспечить транспортную доступность месторождений Полярного и Приполярного

При более или менее детальном рассмотрении оказывается, что «УП-УП» это про¬ект, не имеющий к стратегии развития страны никакого отношения. Скорее это проект, ведущий к деградации России. Вся фразеология, символика проекта откровенно из XIX века. И иного его авторы не предлагают, а раз так, то именно XIX век и будет воспро¬изводиться в регионах проекта. Не XXI, но именно XIX. Что говорят авторы: добудем ресурсы - обеспечим нашу промышленность ресурсами; добудем ископаемые – возро¬дим промышленность индустриального Урала, добудем ресурсы – продадим. Ни слова о современных технологиях, ни слова о модернизации, ни слова о новых идеях. Все в рамках теории и практики индустриализации. Еще немного и дело дойдет до комсо¬мольского призыва на строительство очередного БАМа, который призван обеспечить каким-то странным образом очередной виток борьбы за светлое будущее. Только сегод¬ня эти символы не только практически не работают, ибо противоречат фундаменталь¬ным законам предпринимательской реальности, но и препятствуют формированию необходимого России современного модернизационного мышления. Совсем недавно губернатор ХМАО А.Филиппенко заявил, что символическое позиционирование Югры как нефтедобывающего региона есть ошибка, которую нужно исправлять, разрабаты¬вая новую систему символов, более современных и устремленных в будущее. Правиль¬но заявил. Только на фоне того комсомольского задора, с которым лоббисты «УП-УПа» прославляют ценности прошлого и позапрошлого веков, едва ли его голос будет услы¬шан. Создается впечатление, что ресурсное проклятие довлеет не только над экономи¬кой России, но и над мозгами разработчиков проекта. В результате ресурсная зависи¬мость развития страны только усилится.

В качестве понятного примера в поддержку аргумента об обращенности проекта в прошлое сформулируем простой вопрос, даже не связанный с темой «ресурсного про¬клятия»: С какой скоростью будут передвигаться составы по магистрали «УП-УПа»? Представляется, что не больше 80 км в час. Например, в 2006 г. на Западно-Сибирской дороге техническая скорость грузовых поездов составила 57,2 км/ч (2005 год - 56,3 км/ч). По стране эти показатели также на уровне 50 км в час. А что в мире? В Китае на но¬вых дорогах грузовые поезда едут ровно в два раза быстрее – 100 км в час. Максималь¬ная скорость пассажирских поездов в мире – более 500 км в час. Очевидным кажется выход из конкретной ситуации - запрет всех проектов, не свя¬занных с современностью, не устремленных в будущее. В этом отношении, например, «УП-УП» должен был бы предложить строительство магистрали со скоростью движе¬ния грузовых составов не менее 150-180 км в час. И тогда было бы понятно, что эта магистраль из разряда современных, а не позапрошловековых. Иначе зароем деньги в тундре и набьем карманы тактикам, потому временщикам.

Вывод очевиден, сегодня российская политическая реклама в период выборов ак¬тивно воспроизводит старые практики, которые укореняются и в межэлекторальный период, дискурсивно инфицируют будущее. Кроме того, обоснованной выглядит гипо¬теза о том, что основные дискурсы российской политической системы в ее нынешней конфигурации объективно являются сдерживающим фактором для модернизации и экономики, и массового, и элитного сознания.

В заключение, стоматолог из Асбеста Ю.Швецов сконструировал деревянный вело¬сипед. Вместо электрических фар – керосиновая лампа. Что-то в этом есть. Во всяком случае, впереди проглядывают контуры каменного автомобиля и бронзового самолета. Эволюцию не остановить.





К. В. Киуру

Южно-Уральский государственный университет

г. Челябинск

СЛОГАН КАК АГОНАЛЬНЫЙ ЖАНР ПОЛИТИЧЕСКОГО ДИСКУРСА

Коммуникативные категории политического дискурса могут формировать агональ¬ные, информативно-интерптетационные и декларативно-персуазивные жанры имид¬жевого текста.

Агональная функция политического дискурса наиболее ярко проявляется в период предвыборной борьбы. Это жанры безусловного влияния: сложные речевые события – общественно-политические ток-шоу и теледебаты, в которых представители различных политических партий используют средства агитационного воздействия, направленные на борьбу с оппонентами за адресата-избирателя, интервью с политическими лидера¬ми, слоганы. Такие агитационные жанры имеют четкую стратегию: побудить адресата (избирателя) к выбору того или иного кандидата.

Лингвистически релевантные признаки (формальные и содержательные) слогана вытекают из таких его базовых свойств, как лапидарность и суггестивность. Под лапи¬дарностью понимается предельная сжатость в сочетании с ясностью и выразительнос¬тью. Суггестия традиционно определяется как «воздействие на человека (прежде всего словесное), воспринимаемое им без критической оценки» [1, с. 23].

К числу основных содержательных характеристик слогана относятся следующие:

1) тематическая однофокусность: слогану как тексту малого объема свойственно на¬личие одного тематического фокуса – в нем постулируется одна идея, излагается одно политическое суждение;

2) максимальная эксплицитность в выражении идеи: для слогана не типичны имп¬лицитные смыслы, ирония, аллюзия, намек. Это объясняется тем, что слоганы адресо¬ваны широкой аудитории – не только предполагаемым сторонникам, но и всем, кто так или иначе их воспринимает;

3) злободневность содержания: злободневность выражается ключевыми словами текущего момента (имена действующих политиков, названия действующих политичес¬ких партий, обозначение актуальных проблем и текущих политических событий); 4) аксиологическая маркированность (идеологическая заданность): слогану свойс¬твенно недвусмысленное выражение политической позиции – адресату должно быть ясно, к какому политическому лагерю принадлежит политический актор;

5) эмоциональность: как и другие типы суггестивных высказываний, он обращает¬ся, прежде всего, к эмоционально-образному, а не понятийному мышлению.

Проанализируем слоган в иллокутивном аспекте. Жанрообразующим признаком слогана является его директивность. С точки зрения реализации иллокутивных интен¬ций для слоганов наиболее типичны такие типы директивных речевых актов (РА), как призывы и требования.

Для избирательной кампании наиболее типичен РА призыва. Суть содержащейся в нем пропозиции сводится к формуле «Голосуй за N, (потому что…)». Эта клиширован¬ная формула прямого императива в сочетании с мотивировкой, подсказывающей изби¬рателю правильный выбор, является типичной для избирательного слогана: Голосуя за Э. Росселя, Вы голосуете за возрождение уральской деревни.

Интенция понуждения к выбору может быть выражена с разной степенью косвен¬ности. Если в прямом императиве оба компонента (действие выбора + объект выбора) выражены эксплицитно, то в косвенном императиве один из них опускается:

а) отсутствует ключевой глагол голосовать/выбирать в форме повелительного на¬клонения, но недвусмысленно указывается, за кого призывают голосовать: Наш дом. Наш город. Наша область. Аркадий Чернецкий – наш новый губернатор;

б) указание на желательный объект выбора дается за рамками текста слогана: Голо¬суй за своего.

Непрямое выражение интенции понуждения к выбору наблюдается также при трансформации императива в перформатив. Перформатив выбора озвучивает выбор как уже сделанный избирателем. Такая формула обладает сильным суггестивным по¬тенциалом, поскольку не вызывает такого сопротивления внешнему давлению, как в случае прямого императива: Выбираем Руденко.

Наибольшая степень косвенности присуща структурам с полностью редуцирован¬ной императивной частью и мотивировкой, представленной как импликатура: «… (и поэтому выбери N)». Мотивировка выбора может представлять собой:

- обещание: Мы прогоним страх и вернем надежду;

- апелляцию к теплым чувствам и воспоминаниям: Голосуй сердцем!;

- предупреждение: Если мы сами не позаботимся о старшем поколении, больше о нем позаботиться будет некому;

- призыв к изменениям: Мэрия не делает и не говорит, что знает! Глебов знает, что говорит и делает!.

Некоторые слоганы внешне выглядят как декларативные, однако в контексте пред¬выборной агитационной кампании в них реализуется иллокутивная сила понуждения к выбору: декларирование ценностей имлицирует мотивировку выбора: декларирование ценностей имплицирует установку выбора: Порядок в доме – порядок в городе.

Для слогана как жанра имиджевого текста характерна анонимность автора (техно¬логического субъекта PR) и обязательная маркированность принципала (прямого ба¬зисного субъекта PR).



Литература:

1. Черепанова И.Ю. Дом колдуньи. Язык творческого бессознательного. – М., 1996. Г. В. Козлов

Уральский государственный университет им. А.М.Горького

г. Екатеринбург

ДИСКУРС СВОБОДЫ: ЕВРОПЕЙСКАЯ И ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ТРАДИЦИИ

Выделяют несколько типов самой свободы. В традиционном европейском созна¬нии существует дилемма соотношения деструктивной свободы «от» и конструктивной – «для», то в российском сознании данная дилемма приобретает иной вид. А именно: ключевым становится соотношение понятий «воли» и «свободы», включающих в себя, как отношения «от», так и отношения «для».

Воля воспринимается как абсолютная свобода от всего и абсолютная свобода дейс¬твий и творчества. Такая модель отношений изначально сформировалась на Руси, поскольку система полюдья предполагала одновремённый визит князя на подвласт¬ную ему территорию и сбор полюдья. Следующий приезд князя ожидался через год, а в течение года подданные имели возможность заниматься чем угодно без каких-либо властных ограничений. Также, укреплению данной модели отношении способствовала крепостная система и абсолютная монархия, т.к. для подобных систем важен только результат. В итоге, у людей сформировалась установка (установка – ожидание повторе¬ния определенной ситуации, основанное на прошлом опыте) на достижение установ¬ленного результата, после чего они получали полную свободу действий. Со временем эта полная свобода ограничивалась, что приводило к конфликтам, росту социальной напряженности и выражалось в «жажде воли» - отказа выполнять свои обязанности и работу, стремление обрести полную и постоянную свободу, что приводит к тому, что даже брачные узы начинают восприниматься как потеря своей воли, ведь воля возмож¬на только для одного человека.

«Случайно вас когда-то встретя,

В вас искру нежности заметя,

Я ей поверить не посмел:

Привычке милой не дал ходу;

Свою постылую свободу

Я потерять не захотел». [4, 145]

Свобода же понимается как ограниченная воля. При чем, она ограничена не только с внешней стороны через нормы и законы, но и с внутренней через мораль, совесть, здравый смысл. Однако благодаря этим ограничениям появляется возможность быть свободными одновременно многим людям.

Однако такое разграничение свободы не только не позволяет решить проблему двух полюсов – индивидуализации и принадлежности, но более того находится в совершен¬но иной системе координат. Поэтому Фромм вводит понятие «позитивная свобода.

Позитивная свобода – «это вид свободы, при котором, человек чувствует себя час¬тью мира, и в то же время не зависит от него» [1, 22]. Такой человек успешно усваива¬ет социальные нормы, адаптируются к ним, т.е. социализируется, и в то же время не испытывает напряжения, соблюдая эти нормы. Иными словами, позитивная свобода – это свобода делать то, что не регламентируют социальные нормы. «Основу позитив¬ной свободы составляет спонтанная активность всей личности индивидуума в целом» [5, 330].

Похожую идею выдвигает и Иван Ильин (1883-1954), выдающийся мыслитель русс¬кого зарубежья. Следуя русской традиции понимания свободы, он выделяет внешнюю, внутреннюю и политическую свободы. Внешняя свобода является налогом свободы «от», только человек не просто освобождается от давления внешних факторов, но и по¬лучает возможность двигаться дальше в своем развитии (элемент свободы «для»), что¬бы достигнуть внутренней свободы. Внутренняя свобода подразумевает под собой сво¬боду от внутренних запретов и ограничений, что обеспечивает человеку возможность творчески и духовно совершенствовать себя. Политическая свобода понимается как разновидность внешней свободы, когда человек внутренне принимает долг и дисцип¬лину, взамен приобретая право принимать решения не только относительно собствен¬ной жизни, но и относительно общих интересов, «общего и совместного устроения».

Итак, «внешняя свобода дается человеку для того, чтобы он внутренне воспитал себя и освободил себя; политическая же свобода предполагает, что человек воспитал и освободил самого себя, и потому она дается ему для того, чтобы он мог воспитывать других к свободе» [2, 102]. А внутренняя свобода «есть как бы духовное само-бытие или самостоятельное духовное пение» [2, 98].

Само понимание свободы в европейской и российской традиции различно. В рус¬ском восприятии свободы можно выделить следующие элементы: воля, внешняя сво¬бода, внутренняя свобода, политическая свобода; в то время как в европейскому со¬знанию присущи только два элемента: свобода «от» и свобода «для» или позитивная свобода по Э. Фромму.

Наивысшую ценность для русского человека представляет внутренняя свобода – свобода творить и развиваться для себя самого. Внешняя свобода служит лишь ус¬ловием для достижения внутренней. В результате русский человек оказывается «менее ответственным» в общественных делах, «не готовым» к гражданскому обществу, пос¬кольку он стремится выполнить минимальное количество обязательств, заслужив при этом возможность действовать на свое усмотрение, т.е. как только уровень внешней свободы, которую он получает через общее соблюдение определенных норм, законов, обязанностей, достигает того уровня, когда становится возможным реализовать внут¬реннюю свободу – русский человек «выключается» из общественной жизни.

В итоге, «весь народ от конюха и до монарха, от вахтера и до генерального секрета¬ря един в своем стремлении не соблюдать закон и уклоняться от его исполнения все¬ми возможными способами» [3, 107]. Поэтому государство вынуждено предъявлять к гражданам завышенные требования, строгие законы, поскольку на их полное и честное исполнение не рассчитывается. К примеру, уровень налогов или объем производства закладывается в размере 110-120% от реального, налогоплательщики или рабочие стре¬мятся выполнить только часть требований; в результате, действительно, достигается реальный объем налогов или производства. А если бы закладывалась реальная цифра, то в люди выполняли бы требования на 80-90% [3, 299-315].

Европейская же формула свободы подразумевает постоянное включение в обще¬ственную жизнь, соблюдение всех норм и обязанностей, но не зависимость от обще¬ства, т.е. человек не теряет свою индивидуальность, повторимся, в рамках общества, а не вне его. Такой тип поведения можно назвать «экстравертированным».

Из ценности внутренней свободы и стремления уйти от соблюдения внешних норм вытекает тот факт, что отношение русского человека к власти является противоречи¬вым. С одной стороны, резкая критика любых действий государства; с другой стороны, проблемы власти мало или на кроткое время интересуют людей. Отсюда и появляется идея политической свободы как свободы воспитывать других людей. И если остается пространство для внутренней свободы, то к действию властей люди остаются терпели¬вы, можно сказать лояльны, даже тогда, когда эти действия вызывают крайнее напря¬жение сил. Подобное поведение трудно назвать «авторитарным» или «патриархальным», ско¬рее его можно назвать «интровертированным», т.е. направленным на себя, на удовлет¬ворение личных интересов. Карл Густав Юнг, предложивший типологию по признаку интроверт – экстраверт, писал следующее: «интроверт – это тип патологически “зацик¬ленный” на самом себе» [6, 55].

Литература:

1. Бар Н.С. Основные зарубежные психологические концепции XX века. Пособие к учебному курсу. – Ек.: Уральский институт практической психологии, 2004. – 100с.

2. Ильин И.А. – Путь духовного обновления – М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. – 365с.

3. Прохоров А.П. – Русская модель управления – М.: ЗАО «Журнал Эксперт», 2002. – 376с.

4. Пушкин А.С. – Избранные сочинения. В 2-х томах. Т.2. Сост. Г. Макогоненко. Примеч. А. Карпова. – М.: «Художественная литература», 1978 – 686с.

5. Фромм Э. – Бегство от свободы – М.: Аст, Мн.: Харвест, 2005. – 384с.

6. Юнг К.Г., фон Франц М.-Л., Хендрерсон Дж.Л. Якоби И., Яффе А. Человек и его символы. Под общей ред. С.Н. Сиренко. – М.: Серебряные нити, 1997. – 368с.





С. П. Малаховский

Уральский Государственный Университет имени А. М. Горького

г. Екатеринбург

СКРЫТЫЙ СМЫСЛ ПОЛИТИЧЕСКОГО ТОРГА США ПО ПОВОДУ ПРО В ЕВРОПЕ

Последние заявления руководства США по поводу будущего противоракетной обо¬роны в Польше, на фоне поездки Путина в Тегеран являются интересным примером политического дискурса в рамках международной безопасности. В преддверии Каспий¬ской конференции состоялась встреча «2 на 2» в Москве, в которой принимали учас¬тие госсекретарь Кондолиза Райс и Министр обороны Роберт Гейтс. Эти переговоры не принесли видимых результатов, США решили продолжать строительство ПРО. При этом, Вашингтон просит Москву оказать давление на Тегеран. Тем не менее, Роберт Гейтс в Брюсселе, на совете Россия – НАТО заявил, что США готовы согласиться на присутствие российских военных как неотъемлемой части личного состава радиолока¬ционной станции в Западной Богемии, которая в соответствии с американскими плана¬ми должна стать элементом ПРО.

В то время как Путин находился в Тегеране, зам. госсекретаря США Дэн Фрид за¬явил на Совете Россия – НАТО в Брюсселе, что США готовы разменять свою ПРО в Европе на отказ Ирана от ядерной бомбы. «Если Иран прекратит работы по обогаще¬нию урана, начнет взаимодействовать с международным сообществом и сменит тон, мы не сможем не принять это во внимание в контексте проблемы ПРО. Нас беспокоит не Россия, а Иран. Мы озабочены обостряющейся проблемой вокруг Ирана, но если она исчезнет, мы сделаем необходимые выводы» , - заявил Ден Фрид [URL:< http://www.tvc.ru/center/index/id/40101000080498.html>]. Не означают ли эти заявления, что США действительно готовы отказаться от своей системы ПРО? Действительно ли она на¬правлена исключительно против Ирана? Чего добивается на самом деле американская дипломатия?

Официальная риторика Вашингтона дает понять, что американская ПРО ни в коем случае не направлена против России, а исключительно против Ирана и КНДР. США всячески пытаются показать, что вся их система открыта, и даже приглашают русских специалистов к участию, предлагают поменять свои планы по поводу размещения ПРО в случае, если Иран откажется от своих ядерных программ. В пользу этих заявлений говорит и то, что российские ракеты в случае войны с США не полетят через Европу, их маршрут ляжет через Северный полюс, да и возможности американской ПРО очень ограниченны. Таким образом, США пытаются снять напряженность с вопроса о проти¬воракетной обороне, размещаемой в Польше и Чехии.

Администрации Буша сейчас очень выгодно наладить отношения с Россией, для того, чтобы она оказала давление на Иран. Разрешение конфликта по поводу иранской ядерной программы в пользу США будет очень кстати за год до окончания срока Буша Младшего. В этой связи США считают, что именно Россия - главное препятствие на пути к этому. На конференции в Тегеране было заявлено, что прикаспийские страны не допустят размещения на своей территории военных баз третьих стран. Это логично ставит под угрозу планы США по окружению Ирана кольцом из собственных военных объектов. Уже давно ходят вполне оправданные слухи, что Иран станет следующей ми¬шенью США, и военная база в Азербайджане была бы кстати. Не стоит забывать, что позиции Вашингтона в этом регионе устойчивыми назвать нельзя: в Ираке и Афганис¬тане не прекращаются теракты, Турция в шаге от вторжения в Курдистан, в самих США прошли очередные демонстрации против войны в Ираке. В такой ситуации Белому Дому просто необходимо решить в свою пользу иранскую проблему.

Но следует ли доверять США, и что стоит за фасадом их дипломатии? С полной уверенностью можно утверждать, что доверять США не следует, за публичными обе¬щаниями Вашингтона очень часто не следует никаких действий в подтверждение дан¬ных обещаний. Вашингтон уже давно перестал выполнять свои договоренности и все чаще действует в одностороннем порядке, без учета интересов России. Так и в случае с противоракетной обороной США не откажутся от многомиллиардного проекта ради решения дипломатического конфликта с Ираном, тем более, искусственно раздуваемо¬го самими Штатами. Если Путин пойдет на поводу у Буша и откажется от поддержки Ирана в обмен на не размещение ПРО в Европе, он окажется попросту обманут. Слиш¬ком много денег уже потрачены на эту систему противоракетной обороны, чтобы так просто их выбросить на ветер. США игнорируют заявления России о том, что у Ира¬на нет и в ближайшем времени и не предвидится ракетоносителей, способных донести ядерный заряд хотя бы до американских объектов в Западной Европе. Единственной стране, кому действительно стоит задуматься о собственной противоракетной оборо¬не, - это Израилю, США же не следует бояться ракетной атаки Ирана в ближайшие лет 30. Кондолиза Райс неоднократно заявляла, что размещение ПРО вопрос - решенный и отменен не будет. Не исключено, что, если Иран и откажется от своей ядерной про¬граммы, США найдут новых врагов, против которых направят свою противоракетную оборону, например КНДР или Белоруссию.

Не стоит забывать о том, что на сегодняшний день так и не развенчаны угрозы на¬циональной безопасности России установкой в Польше и Чехии американской проти¬воракетной обороны. Ни что не мешает США увеличить число ракет перехватчиков или разместить противоракетную оборону где-нибудь ещё, в Канаде, на Аляске, в Тур¬ции или Японии. Тем самым снизить угрозу ядерного удара не только со стороны КНДР или Ирана, но и России и Китая к минимуму.

Если Россия пойдет на сделку с Вашингтоном, она подорвет отношения с Ираном и, скорее всего, потеряет его как союзника. В дальнейшей перспективе это приведет к ослаблению Российских позиций на Каспии. Милитаризация Каспийского моря сильно ослабит безопасность страны на южных рубежах, как следствие, это ухудшит обстанов¬ку на Северном Кавказе. В этом свете последние заявления Вашингтона нужно понимать как дипломатичес¬кий ход, преследующий цель – продемонстрировать даже не столько Москве, сколько всему миру, прозрачность американских планов. Поэтому заявления Фрида и Гейтса го¬ворят о том, что США ищет поддержку в Европе, показывая, что переговоры с Россией ведутся, но она продолжает свою антизападную линию, поддерживая Иран. Именно с поддержкой Европы Вашингтон надеется добиться от Москвы изменения отношений с Ираном. Если Россия откажется от предложения США, поддержит Иран, для европей¬цев это будет означать, что Россия поддерживает терроризм и не хочет безопасности Европы. Заявления Путина о возможном выходе из договора о ракетах средней дально¬сти лишь усиливают недовольство европейцев по поводу курса Кремля.

В итоге, от ничем не подкреплённых заявлений США будет легко отказаться, со¬хранив ПРО. Тогда как сами заявления, в случае если Москва откажется от поддержки Ирана, сильно ослабят положение России в этом регионе. А если Россия останется на своих позициях, то ослабнет доверие к политике России в Европе. Так и так Вашингтон окажется в выигрыше с большим или меньшим результатом. Решать же, что выгоднее для России, предстоит Путину, остается лишь надеяться, что ему хватит политической дальновидности не идти на поводу у «не очень честной» американской политики.

В. С. Мартьянов

Институт философии и права УрО РАН

г. Екатеринбург

ТРАНСНАЦИОНАЛЬНАЯ ИМПЕРИЯ КАК ОБРАЗ БУДУЩЕГО

Возрастающая привлекательность империи как формы политического связана, во-первых стремление каждого человека стать чем-то большим, чем он есть на самом деле, приобщиться к великому. Но в современных нациях от человека большего никто не требует, а сфера частного и приватного образует самодостаточную на уровне повсед¬невности автономию. Демократия не предлагает человеку такой перспективы присо¬единения к чему-то большему (великим проектам, бессмертию, коллективному телу народа, общине). Современное «холодное общество» технологически устроенное как представительной демократия – разъединяет людей по их частным и групповым инте¬ресам. Она не может функционировать иначе как перманентный конфликт индивидов и социальных групп. Как только из утопии демократия превращается в набор конк¬ретных институтов и практик, она профанизирует сакральное. А профанизированная демократия сама по себе не может поддержать целостность (тотальность) общества. И здесь империя, воскрешающая холистские символы, причащающая человека к чему-то большему, чем наличное, может демократию переиграть.

Во-вторых, позитивный образ империи - это смутная тоска по утраченной сакраль¬ности социально-политического порядка в профанизированном обществе потребле¬ния, за которым «ничего нет» – никаких великих задач, платоновских идей или бога. Такова логика здравого смысла, легитимирующая статус-кво. Истина этого общества в том, что нет никаких скрытых, сакральных истин, побуждающих общество и индивидов к совершенствованию, к выходу за границы того, что есть. План должного тождествен плану сущего, следовательно, любые социальные изменения, утопии и эксперименты априорно трактуются как зло. Нет лучшего мира за пределами данного. В результате истиной может быть только окружающий мир, принципиально не нуждающийся в ка¬ких-либо переменах, поскольку лучше чем сейчас быть не может. Статус-кво «здесь и сейчас» оборачивается единственной, а в силу этого безальтернативной реальностью, не имеющей пропуска за свои герметизирующие пределы. И финальность концепций демократии, капитализма и общества потребления как конца принципиальных идеоло¬гических споров свидетельствует именно о законченности современной социально-по¬литической мысли, не стремящейся в рамках либерального консенсуса к чему-то иному, нежели в принципе устраивающее основные идеологические лагери настоящее.

Тоска по утраченной трансцендентности проявляется в том, что апеллировать вро¬де бы более не к чему, кроме как к статус-кво. Поэтому все большее разочарование в капитализме, демократии, либеральном консенсусе и обществе потребления не ведет к появлению значимых альтернатив. А те что есть, заведомо хуже, будучи связаны с изо¬ляционизмом, самостийностью и деуниверсализацией в политике, культуре, экономике и т.д.

Основная проблема в том, что после краха традиционной общины (в том числе и в виде классов, модернистских партий, социальных групп) прикончили и общество. Но человек не может существовать вне причащения к чему-то большему: «если я только за себя, то зачем я?». И представительная демократия в обществе потребления не может сформулировать задачи и обязанности, выходящие за пределы приватного и частного, не считая формальных правил подчинения действующим законам и периодической, но не обязательной легитимации статус-кво на избирательных участках. Сегодня права и свободы лишь расширяют сферу приватности и ее приоритет над всеми остальными универсалиями и смыслами (нации, партии, идеологии, социальные группы). Всеобщая приватность расширяет неравенство людей и в итоге ведет к их отчуждению. Распа¬ду общества. Когда элиты космополитичны и глобализированы, а население обречено жить даже не в национальных мирах, а еще более узкой повседневности, где потребнос¬ти и привычки людей регулируются рыночными манипуляциями.

В результате прорыв к принципиально иному в современной политике может быть связан только с новой политической этикой. Изменениями в области того, что Р. Ап¬ресян и Б. Капустин назвали «общественной моралью»[1]. Появлением новой поли¬тической морали и ее носителей, которых принципиально не устраивает имманент¬ное общество потребления. Отчасти эти задачи группируются в виде ультрапроектов: экологических, реваншистских, анархистских, фундаменталистских – направленных против второстепенных издержек объективных процессов глобализации человечества. Подобная критика, утрируя всю сложность и двойственность процессов современного мира, на самом деле лишь укрепляет свои объекты, поскольку альтернативные рецеп¬ты оказываются еще более утрированной современностью, одетой в ненужные одежды традиции, истории, экологии, религии и т.п.

Поэтому представляется, что на самом деле выход из противоречий капиталис¬тической миросистемы лежит в иной плоскости, будучи связан не с попытками ос¬тановить поезд глобализации и альтерглобализмом, а с его доведением до конечной станции, которая и разрешит имманентные глобальным социальным изменениям противоречия. А именно: превратить миросистему, центрированную на капиталисти¬ческой экономике, в этическую мироимперию, в основе которой лежит политика. Эко¬номическая интеграция мира значительно опередила политическую и этическую. Все более интегрированному миру нужна глобальная этическая империя, которая сможет разрешить внутренние противоречия, все сильнее взрывающие изнутри актуальную капиталистическую миросистему, исторически пребывающую в состоянии морального коллапса. И желательность такой империи все чаще проговаривается через политичес¬кое бессознательное российскими фантастами и публицистами[2]. Достаточно беглого взгляда на дискурс будущего в современной общественной мысли, чтобы убедиться, что империя аксиологически все привлекательней тупикового и фрагментирующего «светлого пути» демократий, движимых неизменным принципом «бесконечного на¬копления капитала».

Политическая этика империи универсализирует политическое как этическое, абс¬трагируясь от конфликтов и противоречий частных и особенных экономических ин¬тересов, культурных надстроек, традиций и т.п. В свое время именно превращение, эволюция сакральных обществ в профанизированные нации-государства, где перма¬нентный конфликт частных интересов лежит в основе политики, именуемой демокра¬тической, обернулось подрывом социальных универсалий. Которые продолжают дейс¬твовать и скреплять человеческие общности скорее по инерции, нежели в силу веры в них. Более того, только этика империй исходит из истинно политической этики – забо¬ты о будущем, в котором есть достойное место всем. Будущего, которое не поддается приватизации частными интересами. Мировая империя может заменить капиталис¬тическую миросистему, где рационально решаются лишь экономические проблемы, а международная (и часто внутренняя) политика остается сферой применения «пещер¬ной» логики силы. Но для этого ей должны сопутствовать интегрирующие социальные, культурные, этические и экономические универсалии.

В настоящее время неустанная «война идентичностей» и сиюминутных экономи¬ческих интересов, всеобщие экологические, демографические, ядерные, космические, пандемические и иные угрозы актуализирует выгоду нового глобального политичес¬кого синтеза, отказа от сиюминутности общества потребления в пользу долгосрочных правил игры, закрепленных во всеобщих законах, институтах, ценностях. Поскольку в отдельных национальных квартирах перед лицом этих угроз уже не отсидеться.

И здесь может резко возрасти будущая роль России как генератора соответствую¬щих изменений в мировой политике. Ведь самих больших успехов Россия в своей исто¬рии достигала когда была империей, будь то российской или советской. Когда она была миром, где есть место для каждого. Такова Россия в лучших своих проявлениях как квинтэссенция человечества в целом, действующая на основе принципов равенства, справедливости и безразличия к каким-либо отличиям.

К аналогичным выводам приходит и западные обществоведы. Например, У.Бек, аргументируя превосходство космополитизма ЕС перед де-факто обостряющим этни¬ческие и культурные конфликты американским мультикультурализмом, фактически ратует за подзабытый обществоведами рецепт советского интернационализма. Дейс¬твительный успех на пути общественного развития в условиях глобальной мироэконо¬мики может быть связан только с интернационализацией всего национального. То есть не с построением мультикультурной нации, но с усилиями всех наций-государств по транснационализации. Преодолению национального как «особенного» в пользу интер¬национального и космополитического как «всеобщего». Но тогда незыблемость нации-государства должны перестать быть политической иконой современной общественной мысли. Прогресс возможен, только если нации начнут себя преодолевать во имя чего-то большего, отбросив эгоистические национальные интересы, историю, ценности как факторы политики, ориентированной на будущее. Поскольку реальная политика даже европейских национальных государств проводимая здесь и сейчас неэффективна. Одни национальные претензии и победы нивелируются другими, а нации в нынешнем виде постепенно архаизируются в глобальной миросистеме.

Но народы могут выиграть, постепенно доверяя свой суверенитет транснациональ¬ным институтам и нормам, ставя их выше национальных. Этот процесс предполагает рост доверия, осознания национальными элитами долговременных и всеобщих целей человечества, которые нации могут достигнуть только сообща. Образцом подобного встречного движения наций, враждовавших всю свою историю, являет Европа. Сегод¬ ня трудно представить даже саму вероятность военного конфликта между членами ЕС. Космополитический имперский проект для человечества может быть только открытым и соблазняющим: «Европейское понимание человечности не предполагает доброты. В точном смысле оно антигуманно и антисущностно. Оно отбрасывает все претенциоз¬ные концепты человека и влиятельные, но наивные посылки морализаторской мета¬физики. Радикальная открытость – вот определяющая черта европейского проекта и настоящий секрет его успеха.»[3] - Фактически вне Европы ее если и критикуют, то «не из-за его [Запада] стандартов, а из-за их неприменения в случаях, когда Запад подде¬рживает диктаторов, коррумпированные режимы или государственный террор»[4].

Таким образом, гоббсовско-шмиттовская ограниченная логика страха, «войны всех против всех», врага-друга, в новейшей истории человечества все же постепенно сдает позиции в пользу проекта Канта о всеобщем государстве, законодателями которого бу¬дут выступать все люди, составляющие человечество. Преодоление классовой, культур¬ной, национальной ограниченности реализуется во все более универсальных нормах и институтах. Сегодня наиболее ярким промежуточным примером движения к космопо¬литизму-интернационализму является ЕС как длящийся политический проект, и Евро¬пейская конституция, которая рано или поздно все же будет одобрена входящими в ЕС нациями. Но ничто не мешает инициировать подобный проект и России, в основе ко¬торого лежит не разъединяющая логика интересов конкретных национальных элит, но нечто большее – политическая этика, основанная на авансах и аксиомах доверия и об¬щего дела. И тогда изначально пребывающая в моральном коллапсе капиталистическая мироэкономика может превратиться в нечто большее – в миросистему, основанную на разделяемых всеми этических нормах, а не быстротекущих эгоистических интересах.

Литература:

1. См. подр. о концепции «общественной морали»: Апресян Р.Г. Понятие общественной морали // Вопросы философии. 2006. №5; Капустин Б.Г. Заметки об «общественной морали» // Вопросы философии. 2006. № 12.

2. Фишман Л. Смена ориентиров // Политический журнал. №115 от 05 июня 2006 г.

3. Бек У. Космополитическая Европа: реальность и утопия // Свободная мысль. 2007. №3. с.34

4. Там же. с.34





Р. С. Мухаметов

Уральский государственный университет им. А.М. Горького

г. Екатеринбург

ПОСТПОЗИТИВИЗМ И НАЦИОНАЛЬНЫЕ ИНТЕРЕСЫ

Одной из основополагающих дефиниций мировой политики и международных от¬ношений является понятие национального интереса. Национальный интерес представ¬ляет собой основу для принятия государственным руководством внешнеполитических решений. Кроме того, он в концентрированной форме объясняет населению цели и за¬дачи политики государства на международной арене. Наконец, национальные интересы оправдывают внешнеполитические акции. Мировые войны и локальные конфликты, гуманитарные интервенции и вмешательства во внутренние дела других государств, разрыв или установление дипломатических отношений, торговые экспансии и санкции – все это совершалось и совершается во имя защиты национальных интересов. По указанным причинам феномену национального интереса придается важнейшее значение. Концепции национальной безопасности и внешней политики обязательно содержат ссылки на национальные интересы как на основу и исходный принцип вы¬явления главных угроз суверенитету, независимости и территориальной целостности государства, определения приоритетов внешней политики и выработки оборонитель¬ной стратегии.

Несмотря на столь весомую роль национального интереса, в науке до сих пор не достигнуто согласия не только в его трактовке, но и в признании его существования. Относительно новое направление философии и методологии науки, которое характе¬ризуется иррационализмом, неприятием каких-либо теоретических категорий, скепти¬ческим отношением к возможности эмпирического обоснования науки, выражением сомнения в познаваемости окружающего нас мира, пренебрежением теоретическим знанием, называется постпозитивизмом. Сам термин «постпозитивизм» предполагает не только критику, но и отрицание фундаментальных методологических оснований не¬посредственных предшественников. Особенность этого отрицания состоит в том, что оно не преодолевает позитивистскую форму, а ограничивает ее значение и применение постановкой ряда вопросов.

Итак, любимым объектом критики постпозитивистов является такая базовая кате¬гория мировой политики и международных отношений, как национальные интересы. Во-первых, данное понятие попадает под огонь критики постпозитивистов за «науч¬ные» претензии на «рациональность», «действительность» и «объективную истину». Такая «бессубъективность» и есть основная черта школы «политического реализма». Согласно Э.А. Позднякову, национальные интересы «имеют объективно обусловлен¬ную природу, не зависящую в основе своей от воли и устремлений различных поли¬тических партий. Сама природа национально–государственных интересов совершенно несовместима с узкопартийной монополией на их толкование и реализацию»[1]. Эта объективность во многом определяется геополитическим положением данного госу¬дарства.

Противоположного подхода к анализу национального интереса придерживаются постпозитивисты, которые, напротив, отрицают его объективный характер и сводят национальный интерес полностью к субъективным предрассудкам, философским и политическим воззрениям правящей элиты. По мнению Р. Джервиса, «объяснение при¬чин, по которым были приняты те или иные важные решения, требует изучения убеж¬дений лиц, принимающих решения, их взглядов на мир и образы других субъектов»[2]. Представители данного направления утверждают, что политические силы, которые занимают доминирующее положение в обществе, оперируя понятием «национальные интересы», часто подменяют интересы народа, страны в целом своими собственными интересами. Таким образом, на практике национальные интересы – это те приорите¬ты, которые признаются таковыми лицами, отвечающими в данный период времени за внешнюю политику.

Во-вторых, неприемлемость данного понятия постпозитивистами обусловлена еще и тем, что, с их точки зрения, идея национального интереса предполагает наличие внутри страны чего–то типа унитарной идентичности, общенационального консенсуса и т.д. В условиях же плюрализма, говорят постпозитивисты, единого понимания, на¬пример, общественного блага достичь невозможно[3]. Это связано с тем, что любое об¬щество состоит их групп, каждая из которых имеет свои собственные специфические интересы. То же самое можно сказать и про государственный аппарат, представляющий собой не единую организацию, а совокупность различных групп бюрократии, отрасле¬вых лобби, каждая из которых имеет свои собственные приоритеты и свое восприятие национального интереса. Таким образом, данная категория является не унитарной, а плюралистической.

Наконец, постпозитивисты критикуют понятие «национальные интересы» за об¬ращенность к своим проблемам, правило заботиться только о своей безопасности и доминирующее положение в понимании национального интереса геополитических приоритетов (физическое выживание нации, государственный суверенитет и терри¬ториальная целостность). С точки зрения постпозитивизма, его содержанием должны быть признаны глобальные проблемы современности. Так, П. Палажченко и Д. Фурман считают, что «самый высший и самый реальный национальный интерес – это выжи¬вание составляющих нацию индивидов в опасном мире новых болезней, Чернобыля, озоновых дыр и парникового эффекта»[4].

Таким образом, в последние годы постпозитивисты постепенно стали переходить от голой критики своих оппонентов к попыткам создания своих собственных теорий.

Литература:

1. Поздняков Э.А. Геополитика. М., 1995. С. 59.

2. Цит. по: Зевелев И., Троицкий М. Семиотика американо-российских отношений // Мировая экономика и международные отношения. 2007. № 1. С. 9.

3. См.: Капустин Б.Г. «Национальный интерес» как консервативная утопия // Свободная мысль. 1996. № 3. С. 13-39; Концепция национальных интересов: общие параметры и российская специфика («круглый стол») // Мировая экономика и международные отношения. 1996. № 7. С. 64-66.

4. Палажченко П., Фурман Д. Новые пути во внешней политике // Независимая газета. 1992. 24 октября. С. 4.





Д.Е . Москвин

Уральский государственный университет им. А.М. Горького

г. Екатеринбург

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТАНАТОЛОГИЯ: МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ НАБРОСКИ

Тема смерти всегда была в центре пристального вопрошания, натыкающегося на завесу непреодолимой тьмы неведения. Древняя мифология, религиозные культы, фи¬лософия, современная медицина, наконец, даже власть – все стремились постичь не¬уловимую суть этого неизбежного, но кажущегося отдалимым проявления конечнос¬ти существующего. И хотя смерть как конец – это, скорее всего, восприятие разума, опирающегося на механицизм и секулярный историцизм, – изучение этого феномена предпринимается многими и в рамках психологии, и в антропологии, в современной социологии, не говоря уже о постмодернистской философии. Дискурс смерти сложен и многомерен, вызывает некоторое внутреннее напряжение у исследователя, но продол¬жает развиваться.

Жан Бодрийяр указывал на однозначную хитросплетённость политического и смер¬ти: сам институт смерти, по его мнению, равно как и «институты загробной жизни и бессмертия, суть поздние завоевания политического рационализма жреческих каст и церквей» (Ж. Бодрийяр. Символический обмен и смерть. – М., 2000. – с. 260). Власть выстраивает свою дискриминационную технологию сначала через монополизацию бес¬смертия, а затем – права на вынесение смертного приговора. Власть последовательно выстраивала систему контроля, позволяющую фиксировать факт смерти, превращая его не столько в элемент статистики (красноречивы используемые в общественно-по¬литическом лексиконе фразы «контроль смертности», «исследование избыточной смер¬тности», «индекс риска смертности» и пр.), сколько в аргумент для дальнейшего дис¬циплинарного воздействия (смерть не может быть случайной, её причина должна быть досконально исследована, и любой внешний человеческий фактор рассматривается как наказуемый).

Смерть, монополизированная властью и медициной, стала объектом массового страха, «великим неизвестным», одно лишь соприкосновение с которым способно ли¬шить человека самообладания (даже воображаемый контакт со смертью приводит к психологическим срывам, как это порой наблюдается в зрительных залах кинотеатров). Психоанализ начала ХХ века стал утверждать теорию тяги человека к преодолению танатофобии; это подкреплялось биологическими изысканиями об инстинкте самосо¬хранения. В любом случае, сравнивая с древними представлениями о смерти, мы обна¬руживаем колоссальную трансформацию, связанную с политизацией дискурса смерти. Сколько примеров нам даёт Античность: Сократ, гордо предпочитающий смерть трус¬ливому бегству; греческие, а затем римские герои, идущие на смерть без всякого страха; киник Телет, хвалящий моряка, который во время кораблекрушения воскликнул: «При¬вет, Посейдон! Иду ко дну», - один из принципов римского стоицизма; Иисус Христос «смертию смерть попрал» и т.д. И, для сравнения, с каким ужасом описывали совре¬менники и особенно потомки реки крови во время Великой Французской революции, какую оторопь вызывают (должны вызывать?) слова «геноцид» и «Холокост».

В настоящее время мы становимся свидетелями очередного изменения властного контроля за смертью. Одновременно разворачиваются несколько сюжетов, которые актуализируют возможность формирования новой субдисциплины – политической танатологии.

Первый сюжет – запрет смертной казни. Осенью 2007 г. эта проблема вновь была поднята, причём в глобальном масштабе, в связи с попытками ООН ввести всеобщий мораторий на смертную казнь. Это, очевидно, финальный аккорд в затянувшейся эпо¬пее изменения технологии контроля, удержания и подавления. С момента, когда тер¬заемое тело осуждённого перестало быть символом-зрелищем суверенности власти, а смертная казнь стала рутинным и сокрытым от масс исполнением приговора суда, отказ от неё означал бы не гуманность карающих, но окончательный переход к тоталь¬ному непрямому насилию-контролю. Современный мир нашёл иные формы решения старых проблем: на место единичной казни пришли «массовые убийства». И недаром герой Чаплина, мсье Верду, говорил в 1947 г., что «одно убийство делает человека злоде¬ем… миллионы убийств делают из него героя. Масштаб всё оправдывает».

Второй сюжет – эвтаназия. Секулярный мир лишает тему смерти её ореола таинс¬твенности. Теперь уход из жизни становится медицинской процедурой, воспринимае¬мой как более нравственная, чем сохранение жизни. При этом уже нет дискурса «пос¬лежития»: эвтаназия – это, прежде всего, отказ от страдания, это скорее изощрённая форма гедонизма, которая не предполагает перехода в качественно иное состояние. Конечно, можно и у Сенеки найти, что «против бедствий жизни в моём распоряже¬нии благодеяния смерти», и в этом смысле мораль позднего римского стоицизма с его изобличением смерти как обыденного, к чему легко приблизиться путём самоубийства, оказывается близка современному сознанию глобализирующегося человечества.

Третий сюжет – месть и возмездие. Смерть стремительно политизируется, ибо госу¬дарственные власти перешли к «массовому убийству» как легальному способу самоут¬верждения и расширения своего влияния. Недаром Израиль на протяжении десятиле¬тий отвечал палестинским боевикам карательными атаками, официально именуемыми «операциями возмездия». Более того, после событий 11 сентября во внешнеполитичес¬кой лексике США закрепился концепт возмездия, и военная акция в Ираке преподно¬сились через эту призму. С другой стороны, террористы играют по этим же правилам, жертвуя сотнями и тысячами ради воображаемой цели или мстя за воображаемые оби¬ды («Великий шайтан», грабящий остальной мир; похищенная одним народом незави¬симость у другого народа и пр.). Несколько пересекающихся векторов возмездия созда¬ют ощущение борьбы за армию мертвецов: одни мстят другим за тысячи и миллионы уже погибших. Право отправлять на смерть остаётся прерогативой суверена, а за этот статус готовы ещё сражаться, причём любыми средствами. «Не противься злому» (Мф. 5,39) – это для управляемых, «око за око» - для суверена.

Перспективность политической танатологии кажется вполне очевидной. В настоя¬щее время важно проработать не только философские подходы, но и выработать кате¬гориальный аппарат, способный красивые, но легковесные метафоры заменить содер¬жательными понятиями. Интерес должна вызывать не только классическая тематика «пережившего других», карающей и обрекающей на смерть власти и прочие традицион¬ные сюжеты. Весьма актуальной выглядит разработка концепции политической смер¬ти, когда тот или иной политический субъект в определённый момент перестаёт быть таковым, не лишаясь при этом биологической жизни. Более того, самой смерти необхо¬димо, очевидно, вернуть то её значение, которое было утеряно в период выстраивания дисциплинарной технологии.





Е. О. Негров

Санкт-Петербургский государственный Университет

г. Санкт-Петербург

ТРАНСФОРМАЦИЯ ИНТЕНЦИЙ ОФИЦИАЛЬНОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО ДИСКУРСА В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ

В докладе под официальным политическим дискурсом (далее – ОПД) понимается устойчивый набор высказываний на темы важнейших общественных категорий, норм, ценностей и теорий, используемый для публичного объяснения намерений и действий элиты того или иного общества.

Специфика современного российского официального политического дискурса, по мысли автора, состоит из двух важных компонентов. Первый состоит в практически полной монополизации важнейшего канала ретрансляции политического дискурса – телевидения. В России телевидение достигло такого влияния, что уже не только по¬литический дискурс транслируется в его рамках, но и оно само может изменять его или, по крайней мере, корректировать. Последствия этого факта сводятся к тому, что «если тебя нет в телевизоре – тебя как бы нет вообще», причем такое положение вещей справедливо как для политических акторов, так и для политических событий, и основ¬ные ретрансляторы ОПД вполне осознали эту поистине огромную роль телевидения. Второй момент логически вытекает из первого и заключается в периферийности для ретрансляции ОПД иных средств коммуникации, в первую очередь, печатных средств массовой информации и, в то же время, более взвешенным и выверенным подходом к самой такой трансляции. Для исследователя такое положение вещей позволяет, оп¬ределив оригинальный канал трансляции ОПД, определить основную цель адресанта – пропагандистскую, направленную на массовое сознание в первом случае, или инфор¬мационную, направленную на донесение своей позиции до определенных адресатов во втором. ОПД в современной России стал, по сути, «вещью в себе». Сегодняшнее политичес¬кое пространство распалось на узкий круг лиц, формирующих политическую повестку дня, и всех остальных, причем в числе последних оказались и политологи. Механизм принятия политических решений все более становится недоступным для людей, на¬прямую к нему не причастных, усиливая неадекватность традиционных инструментов политологических исследований, основанных на анализе публичной политики. Более того, сегодняшняя ситуация привела к такому неожиданному и крайне нуждающемуся в своем описании последствию, как проблема интерпретации интенций официального политического дискурса. Небольшое количество адресантов такого дискурса, входящее в состав высшей политической элиты страны, сталкивается с тем, что его адресаты, т. е., в первую очередь, те, кто по долгу службы должен реализовывать эти интенции, – сред¬нее и низшие звено исполнительной власти (и только потом представители общества) интерпретируют их, основываясь на своем представлении о тактических и стратегичес¬ких задачах, стоящих за исполнением того или иного решения, что в условиях непро¬зрачности и непубличности описываемых процессов приводит зачастую к непрогно¬зируемым заранее последствиям. Наблюдаемые в современных российских условиях интенции ОПД можно представить в виде единой модели коммуникации с нескольки¬ми уровнями адресации, передаваемыми последовательно. В результате этой передачи и происходят всевозможные искажения, вызванные всеми вышеперечисленными при¬чинами. В качестве эмпирического материала для подтверждения выдвинутой модели выступают политические события 2006 года.

В условиях вертикали власти, ее централизации и замыкании на единый центр при¬нятия решений первый уровень трансляции представляет один адресант – президент Российской Федерации В. Путин. На следующем уровне присутствуют те представите¬ли высшей политической элиты страны, которые доводят интенции первого уровня до детализации, или, в случае невозможности озвучивания первым лицом государства по каким-либо причинам щекотливые для власти вопросы, являются основными ретран¬сляторами ОПД. На следующем, третьем уровне количество продуцентов ОПД уже не является постоянной величиной. К нему необходимо отнести федеральных чиновников уровня министра, от которых и зависят действия представителей их ведомств, пред¬ставителей высшей региональной элиты (глав субъектов федерации), в современных условиях вынужденных однозначно придерживаться «генеральной линии» ОПД, фор¬мально третье лицо в государстве, председателя Совета Федерации РФ С. Миронова, и высокопоставленных представителей ведущей фракции нижней палаты российского парламента и партии, озвучивающей и комментирующей большинство инициатив ОПД, партии «Единая Россия» и тому подобных адресантов. Стоит отметить, что именно на этом этапе процесса трансляции ОПД идет наиболее заметная его трансформация, су¬щественное дополнение и/или искажение. Следующий, четвертый, этап выполняет уже функцию донесения интенций ОПД до общества, и здесь количество его адресантов не ограничено. Несомненно, к нему должны быть отнесены сами средства массовой ин¬формации, которые, в силу самих своих функций, осуществляют сразу три действия: они обязаны транслировать ОПД первых трех уровней, предоставлять площадку для его интерпретации адресантам четвертого уровня и выражать свою собственную по¬зицию или позицию своих авторов (что в условиях ретиальности российского ОПД, означает, по сути, одно и то же). Наконец, последний, пятый уровень трансляции ОПД представляет собой низовых представителей власти и активных членов общества. Именно на этом уровне идет уже не символическая, а конкретная реализация его ин¬тенций, именно здесь, «на выходе», мы можем быть свидетелями того, как на практике реализуются замыслы власти, какие формы они принимают и какие имеют последствия для страны.

Предваряя анализ ОПД на важнейшие политические темы 2006 года на предмет со¬ответствия построенной модели, стоит отметить, что эта пятиступенчатая цепочка не во всех случаях хронологически последовательна, т. к. некоторые события в силу тех или иных политических причин требуют предварительного комментария адресантов более низкого уровня. Однако, пятый уровень, уровень действия, неизменно завершает конкретные интенции ОПД.

Вообще, 2006 год был довольно беден на те события, которые принято называть судьбоносными для страны. Глобальных политических и экономических потрясений не происходило, и политическая элита страны могла осуществлять свои планы, не бо¬ясь каких-либо катастрофических происшествий, способных существенно поколебать ее намерения. Однако и в этих условиях мы стали свидетелями процессов, которые стали весьма и весьма важными как в тактическом плане, определяя характер поли¬тической жизни страны в нынешнем электоральном цикле, так и в стратегическом, влияя на геополитическое положение России и на ее внутренний вектор развития. Для подтверждения выстроенной модели проводится анализ дискурса двух разных аспек¬тов жизни страны. Первый аспект связан с ее внешней политикой, главной в которой на протяжении 2006 года была тема обострения отношений с республиками бывшего СССР, в первую очередь, с Грузией и Украиной, второй относится к освещению громких резонансных убийств лиц, теми или иными способами боровшихся с установившимся положением вещей и ставших символами оппозиции в широком понимании этого тер¬мина, – А. Политковской и А. Литвиненко. Результаты анализа позволяют говорить о трансляции ОПД по вышеописанной модели.

Е. В. Переверзев

Белгородский государственный университет

г. Белгород

НЕКОТОРЫЕ МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРИЕМЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ПОЛИТИЧЕСКОГО ДИСКУРСА В СИСТЕМЕ СОЦИОКУЛЬТУРНЫХ ДЕТЕРМИНАНТ

Рассмотрение вопросов диалектического взаимодействия культуры и власти с не¬обходимостью предполагает создание исследовательской схемы оснований и принци¬пов такого взаимодействия. Причина тому кроется, на наш взгляд, главным образом, в тенденции к тотализации исследуемых понятий в структуре социально-философского знания.

Рассматриваемая идея детерминационного взаимодействия реализуется посредс¬твом анализа процессов взаимного влияния между культурой и властью. Рассмотрим подробнее понятия «культура» и «власть».

В первую очередь мы предлагаем рассматривать понятие культуры в широком со¬циально-философском контексте в противовес физико-биологическим аспектам жиз¬недеятельности социального мира[1]. В этой связи культура рассматривается в свете ряда таких свойственных ей оппозиций, как «духовное vs материальное», «ценность vs символ» и т.д. Мы, опираясь на теорию Нормана Фэрклау, акцентируем дополнитель¬ную оппозицию по принципу «формальный аспект культуры vs содержательный аспект культуры». Взаимодействие между политическим дискурсом и культурой происходит путем опоры идеологии, на базовые ценностные концепты культуры. Мы предлагаем рассматривать в качестве ценностных концептов осадочно-дискурсивные, исторически сформированные ценностные элементы, лежащие в основе процессов легитимации определенных форм социального поведения в рамках единой культуры. Настоящим определением мы подчеркиваем недискурсивный характер содержательного аспекта феномена культуры и предлагаем рассматривать природу культурно-ценностных кон¬цептов как осадочно-дискурсивную. Основой данного подхода является исследователь¬ская точка зрения Нормана Фэрклау, исследующего социальные явления на основе ме¬тодов КДА. Н.Фэрклау рассматривает дискурс как важный элемент конституирования и изменения социума и культуры. В противовес постструктуралистской точке зрения, автор утверждает, что социальное не является полностью дискурсивным, но формиру¬ется дискурсами на основе устойчивых социальных практик[2].

Формальный аспект культуры включает в себя гибкие дискурсивные элементы, проявляющиеся в определенных социально-исторических рамках под воздействием внешних по отношению к культуре факторов (властно-идеологических, историчес¬ких, религиозных и других). К формальному аспекту культуры мы относим элементы, структурируемые на основе дискурсивных и семиотических механизмов – искусство, моду, материальные ценности культуры, формальные правила социального поведения и многие другие элементы, формируемые на сходных основаниях. Элементы формаль¬ного аспекта культуры подвержены прямому влиянию идеологии, которая воспроизво¬дит социальную акцентуализацию для изменчивых, нестабильных дискурсов, приобре¬тающих значения в соответствии с позициями власти.

К содержательным элементам, отнесем, в первую очередь, ценностные концепты, а также мифы, архетипы и стратегемы в системе данной культуры. Каждый из указан¬ных элементов представляет собой фундамент, на который опирается культура данного социума и который с необходимостью легитимирует любые изменения политического социального и культурного характера в данном обществе.

Что касается феномена власти, то для исследований культурной детерминации политических процессов мы предлагаем рассматривать власть как возможность или состояние возможности реализации определенной политики, в рамках соответствую¬щего идеологического контекста. Таким образом, власть рассматривается с позиций фукианской концепции рассеивания и конструирования знаний в определенном исто¬рико-культурном аспекте. Подчеркнем, что власть в данном свете представляется не как конструкт или действие, но, прежде всего, как система правил, конституирующих картину мира, в которой существует возможность выполнения некоторых действий. Такая возможность не является абсолютной и обуславливается определенными истори¬ческими и социокультурными рамками. Процессуальная реализация концепции власт¬ных отношений происходит, таким образом, посредством взаимодействия двух сопутс¬твующих власти механизмов – политики и идеологии. Важнейшим атрибутом власти, характеризующим ее активность в социальной среде, представляется политика. В кон¬тексте данного исследования мы рассматриваем политику, прежде всего как функцио¬нально-содержательную сторону власти. В этом свете она может рассматриваться как средства (силовые, экономические, информационные и др.), с помощью которых власть оказывает влияние на сущность и содержание правительственной деятельности.

Специфика рассматриваемого исследовательского подхода предполагает рассмот¬рение идеологии, прежде всего, в свете идеи дискурсивных актуализаций социокуль¬турных смыслов. Данная актуализация связана с процессами реализации власти путем политических действий. Мы предпочитаем не отделять идеологию от общей структуры в системе властных отношений и рассматриваем ее как властно и политически обуслов¬ленную картину мира. Основной функцией идеологии как дискурса, по Фуко, представ¬ляется актуализация рассеянной системы знаний в социуме сообразно политике власти, доминирующей в данном обществе. Дискурсивная природа идеологии предопределяет конфликтную сущность ее функциональной процессуальности, в результате которой обращающиеся в поле власти социальные дискурсы актуализируются в контексте того или иного идеологического значения.

На основе подобного подхода к феноменам культуры, власти и идеологии возможно рассмотреть природу детерминационных процессов их диалектического взаимодейс¬твия.

Взаимодействие между идеологией и культурой происходит как на уровне ее фор¬мального, так и на уровне содержательного аспектов. Однако характер взаимодействия имеет принципиальные различия в зависимости от рассматриваемого аспекта куль¬туры. Так, дискурсивные элементы, структурирующие формальный аспект культуры, легко вступают в смыслопроизводительные отношения с дискурсами идеологии. Фор¬мальным результатом данного взаимодействия являются символические изменения внутри поля культуры. Однако, в случаях, когда политический дискурс вступает в конфликт с ценностными концептами культуры, в социуме возникают глобальные кризисы подобные «культурной революции» в КНР или режиму Пол Пота в Камбод¬же. Конфликт политического дискурса и культуры происходит при попытке изменения осадочно-дискурсивных элементов (национальных и социальных идентичностей, со¬циальных институтов и т.п.) и ценностных концептов со стороны властей. Обычно же, политический дискурс выстраивается таким образом, чтобы элементы его не вступали в противоречие с ценностными концептами официальной культуры. Более того, цен¬ностные концепты служат своеобразной опорой для разворачивания политического дискурса.

Взаимодействие содержательного аспекта культуры на уровне культурно-ценност¬ных концептов с идеологическими дискурсами имеет характер обратной детерминации. Содержательные аспекты культуры представляют собой своеобразный фундамент для основополагающих элементов социального поля, включая отношения власти, а также их производные в сфере политики и идеологии. Важной отличительной чертой содер¬жательного аспекта культуры является относительная стабильность его природы, фор¬мирующейся главным образом на основе исторического процесса образования знания в социокультурном поле. Подобная стабильность определяет крайне низкий уровень детерминированности элементов содержательного аспекта культуры идеологическими дискурсами. Напротив, воздействие элементов содержательного аспекта культуры на власть и идеологию имеет перманентный характер.

Производство политических смыслов внутри социального поля зависит от опоры данной власти и идеологии на некоторые позиции официальной культуры, рассмат¬риваемые в поле социального, как неизменяемая данность. Такие позиции формируют некоторые условные рамки, обеспечивающие стабильность архитектуры социального поля. В этой связи, возможность существования отношений власти в социуме харак¬теризуется в числе прочего в терминах соответствия культурно-ценностным концеп¬там содержательного аспекта официальной культуры. Иными словами, любая власть с необходимостью легитимирована фундаментальными основаниями определенной культуры.

Литература:

1. http://www.sociology.merphy.ru/docs/sociologia/html

2. Fairclough, N. Discourse and Social Change. – Cambridge, 1992.





Е. В. Першина

Уральский государственный политехнический университет - УПИ

г. Екатеринбург

ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ АТМОСФЕРА ОБЩЕСТВА КАК ФАКТОР ТРАНСФОРМАЦИИ НАВЯЗАННЫХ ТОТАЛИТАРНЫХ РЕЖИМОВ

Сущность навязанного тоталитарного политического режима можно определить следующим образом: навязанный тоталитарный политический режим – это всеохват¬ный контроль над гражданским обществом и индивидом со стороны государства («пар¬тии-государства»), порождаемый влиянием сверхдержавы с тоталитарным режимом, формирующей выгодную ей в геополитическом плане совокупность стран-сателлитов.

Навязанная трансформация происходит и при возникновении тоталитарных режи¬мов в странах-сателлитах, и при их разрушении. При этом навязанную трансформацию мы определяем как изменение основных параметров функционирования и развития определенного общества под влиянием мощных внешних акторов.

Одной из особенностей тоталитарного режима, вне зависимости от того, в какой форме он существует, является чрезвычайная жесткость его структуры, не позволяю¬щая или чрезвычайно затрудняющая его трансформацию под влиянием внутренних факторов развития. Этому препятствуют, прежде всего, технологии абсолютного соци¬ального контроля – политический сыск, навязанное единообразие информационного пространства и т.п. Данные технологии возможны только на базе подавления и навя¬занного единообразия структур гражданского общества, что практически полностью лишает общество социальной энергии и отдает во власть милитаризованному госу¬дарству. Таким образом, внутренние факторы трансформации тоталитарного режима чрезвычайно ограничены.

Однако внешние акторы не могли бы оказывать не только решающее, но вообще какое-либо воздействие на трансформацию навязанного тоталитарного режима, если бы не происходила его внутренняя трансформация, прежде всего – в эмоциональной атмосфере общества, а затем уже – и в его политической и экономической сфере.

Мы выдвигаем следующую гипотезу: трансформация тоталитарных режимов, осо¬бенно навязанных тоталитарных режимов как режимов вторичной природы, происхо¬дит первоначально в рамках так называемой эмоциональной атмосферы общества (по¬нятие, активно разрабатываемое М.Ю. Урновым и Д. Ольшанским)[1]. Без изменений в данной сфере невозможно развитие первого этапа трансформации – «когда участники (акторы) политического процесса осознают, что старый режим больше не может слу¬жить основой их действий»[2]. Далее мотивации потенциальных акторов трансформа¬ционного процесса разделяются: часть стоит за начало модернизации существующей политической системы, часть – за осуществление демократического транзита, часть отождествляет то и другое в общем понятии «прогрессивные изменения существую¬щего строя».

Один из факторов влияния на эмоциональную атмосферу общества – наличие со¬циальных институтов и процессов, которые, в терминологии Г. Тарда, можно назвать «настройщиками»[3]. «Настройщики» - это источники психологических стимулов, действующих одновременно на всё общество или его значительную часть и тем самым работающие в качестве синхронизаторов настроений членов общества. В случае навя¬занных тоталитарных режимов такими «настройщиками» его разрушения, первона¬чально преимущественно в эмоциональной сфере общества, являются целенаправлен¬ные действия геополитических противников СССР, особенно главного из них, США, по подрыву влияния СССР в Европе в целом и Восточной Европе в частности («политика сдерживания»), постепенное разрушение тоталитарного сознания («политика осво¬бождения»), демонстрация превосходства западной рыночной экономики и западного образа жизни. «Настройщики» способствуют складыванию такого элемента массового сознания, как «чувство общности судьбы» (Курт Левин). В данном случае осуществля¬ется целенаправленное формирование чувства общности нелегкой, неудачной судьбы в сравнении с судьбой индивидов и социальных общностей «свободного мира». Чувс¬тво общности неудачной судьбы приводит к формированию представлений массового сознания о необходимости преодоления этой исторической неудачи и осуществления демократического транзита и рыночных реформ в рамках процесса модернизации.

Как уже говорилось, сущность тоталитарного режима – это сведение параметров массового сознания к единой идеологической схеме. В связи с этим одной из неотъем¬лемых характеристик данного режима является и единообразие эмоциональной сфе¬ры, т.е. «морально-психологическое единство» тоталитарного общества. Поскольку это так, постольку разрушение «морально-психологического единства» является одним из путей разрушения и трансформации тоталитарного режима в целом. Более того, это – участок первичного воздействия на создаваемый тоталитарный монолит.

Можно предположить, что эмоциональные настроения и эмоциональная атмосфера общества в целом влияют прежде всего на состояние и развитие неформальных инс¬титутов общества, влияние же на формальные и тем более устоявшиеся институты в данном случае более слабое.

Изменения эмоциональной атмосферы обществ с навязанными тоталитарными ре¬жимами являются базовыми для осуществления открытой трансформации, поскольку основная технология тоталитарного режима в любой его форме – контроль сознания подвластных, в том числе и его эмоциональной составляющей. Разрушения в данной сфере являются фоном разрушений в других сферах жизни тоталитарного общества.

Литература:

1. См.: Урнов М.Ю. Эмоциональная атмосфера общества как объект политологического исследования. Статья 1. Общественные настроения и эмоциональная атмосфера общества в академической политологии. // Общественные науки и современность. 2007. № 2.; Урнов М.Ю. Эмоциональная атмосфера общества как объект политологического исследования. Статья 2. факторы формирования эмоциональной атмосферы общества. // Общественные науки и современность. 2007. № 3. Ольшанский Д. Политическая психология. СПб, 2002.

2. Шмиттер Ф. Процесс демократического транзита и консолидации демократии. / Демократические переходы: варианты путей и неопределенность результатов. Круглый стол. // Полис: Политические исследования – 1999. - №3 – С. 31.

3. Тард Г. Социальная логика. СПб, 1996. С.319.





А. В. Придорожный

Тюменский государственный университет

г. Тюмень

ПРИНЦИП САМООПРЕДЕЛЕНИЯ И ПРОБЛЕМА СОХРАНЕНИЯ ТЕРРИТОРИАЛЬНОЙ ЦЕЛОСТНОСТИ ГОСУДАРСТВА

Принцип самоопределения народов относится к числу основополагающих норм международного права. Тем не менее, вряд ли можно найти другой такой принцип, ко¬торый вызывал бы столько споров и дискуссий в современной науки и международной политической практике. Содержание этих дискуссий находится в плоскости политоло¬гии и правоведения. На фоне современных событий, связанных с ситуаций с Косово, Южной Осетией, Абхазией, Приднестровья и целого ряда других регионов, они приоб¬ретают особую остроту и актуальность, переходя из разряда теоретических дискуссий в рамки необходимости решения конкретных задач.

Принцип национального самоопределения был впервые провозглашен в период Французской революции. В Декларации прав человека и гражданина, принятой 26 ав¬густа 1789 г. признавалось, что источником всякого суверенитета является нация, об¬ладающая, в том числе, и правом на образование собственного государства. В дальней¬шем данный принцип был изложен в «Четырнадцати пунктах» президента В. Вильсона. Однако в качестве нормы международного права он был зафиксирован в Уставе ООН (1945 г.), а также в принятых в 1960-е г. ООН «Декларации о предоставлении независи¬мости колониальным странам и народам», «Международном пакте об экономических, социальны и культурных правах», «Международном пакте о гражданских и политичес¬ких правах». В этих документах декларировалось право всех народов на самоопределе¬ние, свободно устанавливать свой политический статус, обеспечивать свое экономи¬ческое, социальное и культурное развитие. Более того, в положениях Устава ООН особо подчеркивалась необходимость не только уважать это право, но и поощрять его.

Вся сложность ситуации заключалась в том, что с одной стороны признание при¬нципа самоопределения мировым сообществом должно было стать правовым обос¬нованием происходивших после Второй Мировой войны процессов, связанных с раз¬валом колониальной системы, ростом национальных движений в бывших колониях и появлением на политической карты мира новых независимых государств. С другой сто¬роны, среди большинства государств возникло опасение того, что признание данного права придаст новый импульс сепаратистским тенденциям, обострит этнополитичес¬кую ситуацию в целом ряде регионов, поставив под угрозу территориальную целост¬ность многих государств. Кроме того, неопределенность зафиксированных в правовых документах положений, не позволяет однозначно ответить на вопросы: кого рассмат¬ривать в качестве субъекта данного права? Отождествляется ли самоопределение с не¬зависимостью? Насколько соотносится принцип самоопределения наров с принципом соблюдения прав и свобод личности, а также интересами и правами других народов? Данные обстоятельства явились поводом для возникновения многолетних дискуссий, связанных с поиском оптимальной формулы решения данного вопроса.

На сегодняшний день, большинство специалистов в области международного права и международных отношений, сходятся во мнении, что принцип самоопределения, по¬нимаемый как независимость, нельзя рассматривать в качестве абсолютной ценности, применяемую для всех. В качестве основного ограничения служит принцип не наруше¬ния территориальной целостности государства, который также оговаривается в между¬народных правовых документах. Исходя из этого, принцип самоопределения отождест¬вляемый с полной независимостью, распространяется исключительно на государства находящиеся в условиях военной оккупации или колониальной зависимости.

Тем не менее, подобный взгляд не является общепризнанным. Нет согласия отно¬сительно решения данного вопроса и среди российских специалистов. В противовес официальным трактовкам в отечественном научном дискурсе нередко высказывалось мнение, что государство не может противопоставлять свое право на территориальную целостность праву населения этой территории на самоопределение. Так, критикуя по¬литику силового противодействия сепаратизму некоторых государств, Л. Карапетян отмечает, что «к актам неприкрытого вооруженного насилия прибегают те суверен¬ные государства, которые возводят в абсолют принцип территориальной целостности и игнорируют права на самоопределение народов, не считаются с правами человека и национальных меньшинств»[1]. Звучали и более радикальные идеи, в соответствии с которыми право на самоопределение «не даруется народу с неба, а должно быть завое¬вано им самим»[2]. При этом, в качестве главного критерия возможности достижения политической независимоти рассматривается исторический фактор, а именно условия и обстоятельства вхождения народа в состав государства. «Если в этом историческом процессе и в народной памяти элементы насилия обретают жесткие, реальные контуры сравнительно недавних, не забытых, не прощенных событий, - пишет С. Червонная, - то и право угнетенных наций на самоопределение вписывается в контекст национально освободительной борьбы и антиколониальных движений, которые могут естественно претендовать на общегуманитарное сочувствие, на поддержку мировым сообщест¬вом…»[3].

Подобный подход вызывает не мало вопросов. Действительно, слабость высказан¬ного аргумента, даже на первый взгляд становиться очевидной. Стремление найти мо¬ральное и правовое обоснование политических устремлений в прошлом чаще всего не только оказывается бесперспективным, но и несет в себе не мало опасностей в настоя¬щем. Вполне справедливым, в этой связи, представляется утверждение В.Р. Филиппова, что «попытки выяснения того, «как, когда и при каких обстоятельствах данная терри¬тория, данный народ оказался в составе соответствующего государства», приведут к войне всех против всех в подавляющем большинстве этноконтактных регионах»[4].

Острые споры по данному вопросу в значительной степени, обуславливаются от¬сутствием единства мнений относительно определения субъекта права на самоопре¬деления, что вытекает из неоднозначности трактовки самого понятия «народ». Так, критикуя этническое понимание данного термина, признанный специалист в области отечественной этнологии В.А. Тишков, указывает, что понятие народ не равнозначно этнической общности, этнической группе или этносу. «Народ – это прежде всего тер¬риториальное сообщество. И субъектом самоопределения является демос, т.е. террито¬риальное сообщество…»[5]. Сторонники данного подхода апеллируют в своих выво¬дах к международному праву, в котором термин народ предполагает обозначение всех жителей конкретной территории. А значит и принцип самоопределения, относиться к большинству. Что касается меньшинства, то они должны найти справедливость в гра¬ницах тех государств, в которые они входят, и в силу этого должны обращаться не к коллективным а к индивидуальным правам человека[6].

Одним из главных способов разрешения противоречия между самоопределением и стремлением к сохранению целостности государства рассматривается возможность реализации меньшинствами своих прав в рамках внутреннего самоопределения, не на¬рушающего государственное единство. Подобный принцип на сегодняшний день реа¬лизован в политической практике многих стран. Среди конкретных его форм особое внимание российских специалистов привлекает национально-культурная автономия, призванная обеспечить возможность самостоятельного решения вопросов сохранения самобытности, языка, национальной культуры граждан, относящих себя к определен¬ным этническим общностям, на основе их добровольной самоорганизации. Развитие института национально-культурной автономии в 1990-е гг. в России давало повод не¬которым политикам и ученым, рассматривать ее даже в качестве альтернативы, сущес¬твующей ныне, автономии территориальной. Именно подобная точка зрения выска¬зывалась В.А. Филипповым, который полагал, что существующая в стране концепция национально-культурной автономии, будучи воспринята как теоретическое основание этнической политики, «могла бы способствовать умиротворению народов России»[7]. Однако ученый с сожалением констатирует, что «законодатель в угоду политической конъюнктуре трактует этот принцип не как альтернативу национальной государствен¬ности, а как частный аспект регулирования этнокультурных процессов»[8].

Действительно, реализация принципа внутреннего самоопределения могла бы ре¬ально способствовать разрешению существующего противоречия. Однако практичес¬кий опыт многих государств, а также неудачные попытки применить данный принцип в отношениях с «проблемными» регионами, предпринимаемые на сегодняшний день правительствами ряда стран, не дают основания для оптимистических оценок. В целом, стоит согласиться с мнением большинства специалистов, что однозначного решения рассматриваемой проблемы не существует, и вряд ли будет выработано в ближайшем будущем. Как свидетельствует современная политическая практика любые попытки найти компромисс между принципом самоопределения и государственной целостнос¬тью не могут служить гарантом политической стабильности, преодоления сепаратист¬ских тенденций и сохранения единства государства.

Литература:

1. Карапетян Л.М. Грани суверенитета и самоопределения народов // Государство и право. 1993. №1. С. 19.

2. Гусейнов О.М. О самоопределении как моральном праве народов // Социально-политический журнал. 1993. №11-12. С. 90.

3. Червонная С. Выступление в дискуссии // Право народов на самоопределение: идея и воплощение. Материалы научно-просветительского семинара. М., 1997. С. 105.

4. Филиппов В.Р. Критика этнического федерализма. М. 2003. С. 124.

5. Тишков В.А. Этнология и политика. М., 2001. С.50.

6. Нагенгаст К. Права человека и защита прав национальных меньшинств: Этничность, гражданство, национализм и государство // Этичность и власть в полиэтнических государствах. М., 1994. С. 184.

7. Филиппов В.Р. Указ. Соч. С. 175.

8. Там же.





В. Н. Руденко

Институт философии и права УрО РАН

г. Екатеринбург

ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ ИДЕАЛ И

ЕГО ПОЛИТИЗАЦИЯ В СОВРЕМЕННОМ ОБЩЕСТВЕ

На рубеже XX-XXI столетий становится очевидным кризис системы демократичес¬кого правления, получившей обоснование в теоретических концепциях конца XVIII – первой половины XX столетий. Еще полтора десятилетия тому назад, казалось бы, ничто не вызывало серьезных опасений аналитиков. В период крушения коммунисти¬ческих режимов в странах Восточной Европы и в СССР определяющий тренд демокра¬тического развития выглядел достаточно ясно. Весьма распространенным было мнение о поступательном развитии демократии в современном мире. Экспертное сообщество предсказывало, что около тридцати государств мира в ближайшем будущем должны будут пополнить число стран, сделавших свой политический выбор в пользу демокра¬тии западного образца. Наиболее отчетливо данный подход был выражен в известной работе С. Хантингтона «Третья волна демократизации в конце XX столетия».

Однако последующие события опровергли этот тезис. Так называемые цветные ре¬волюции на Украине, в Грузии, Кыргызстане подтолкнули к выработке концепции суверенной демократии в России. Об особом пути строительства демократии заговорили лидеры государств Центральной Азии, ряда латиноамериканских государств. О своем видении демократии с китайской спецификой заявили на XVII съезде КПК в октябре 2007 года политические лидеры КНР. Все это обострило споры о сущности и содержании современной демократии. Основной проблемой в данных дискуссиях является вопрос о возможности и пределах имплементации основных ценностей западной демократии в политическую систему государств, не имеющих достаточного опыта демократического развития. Что означает термин «демократическое правление»? Существует ли опреде¬ленный эталон демократии? Насколько универсальны ценности западной демократии? Какой режим может именоваться демократическим режимом? Ответы на эти вопросы раскололи страны, придерживающиеся культурных и политических традиций «север¬ного атлантизма» и иные государства, традиционно находящиеся на определенной дис¬танции от западного мира.

В настоящее время четко определились два противоположных подхода к ответам на поставленные вопросы: 1) универсалистский подход; 2) партикуляристский подход. В оценках современных американских и европейских политиков отстаивается тезис об универсальности демократического идеала, образцом которого является западная де¬мократия. Соответственно этому подходу политические режимы в США и, в частности, в странах Европейского Союза в современной научной литературе обычно рассматри¬ваются в парадигме так называемой либеральной демократии[1]. По оценкам видного американского политолога Роберта Даля к концу XX столетия к такого рода демократи¬ческим странам можно было отнести более 60 стран мира. С другой стороны, все чаще обосновываются положения об относительном характере западных демократических ценностей и возможности развития демократии, обусловленной особенностями куль¬туры той или иной страны. К одному из таких наиболее развернутых и обоснованных положений может быть отнесена концепция суверенной демократии, развиваемая в России. Согласно оценкам, высказанным в современной научной литературе, подобно¬го рода концепции демократии могут быть отнесены к концепциям нелиберальной де¬мократии . По оценкам Фарида Закарии к числу государств, чьи политические режимы могут быть определены в качестве нелиберальных демократий, в начале XXI столетия могла быть отнесена половина стран мира, причем это число постоянно увеличивается [2].

Как известно, теоретики демократии предпринимали множество попыток опреде¬лить идеал демократического правления. Демократическому правлению, в частности, свойственно, принятие решений большинством граждан или их представителей, ува¬жение интересов меньшинства, толерантность и др. В наиболее рафинированном виде попытки поиска критериев демократии нашли свое выражение в трудах Р. Даля. Харак¬теризуя идеальную систему современного демократического представительного прав¬ления, именуемую им полиархией, Р. Даль выделял следующие атрибутивные признаки демократии: 1) эффективное участие; 2) равенство избирательных прав; 3) компетент¬ность граждан на основе информированности; 4) контроль со стороны граждан и об¬щественных организаций за деятельностью правительства; 5) включенность граждан в жизнь общества. Указанным критериям демократии по Далю могут соответствовать государства, имеющие такие институты, как: 1) выборные представители; 2) свобод¬ные, честные и часто проводимые выборы, 3) свобода выражения; 4) получение инфор¬мации из альтернативных источников; 5) автономия ассоциаций[3].

Применяя эти критерии к существующим политическим режимам, будь то либе¬ральные либо нелиберальные демократии, можно сделать вывод о несоответствии и тех и других политических режимов данным почти не оспариваемым критериям. Прежде всего, следует отметить, что современная либеральная демократия нахо¬дится в стадии глубинной трансформации, основным трендом которой является от¬теснение граждан на периферию политической жизни общества. Данная демократия все меньше и меньше ассоциируется с участием граждан в осуществлении публичной власти. Основной акцент делается на развитие и совершенствование демократии, при которой более важен результат принимаемых решений, а не процесс их принятия, тре¬бующий участия граждан. В контексте происходящих перемен, как показывает И. Ша¬пиро, демократия все чаще рассматривается не с точки зрения гражданского участия, а как система, призванная структурировать властные отношения таким образом, чтобы максимально ограничить вмешательство в те виды блага высшего порядка, к которым стремятся люди[4]. В связи с этим обращает на себя внимание тот факт, что новей¬шая демократия нередко предстает, как демократия не имеющая своего главного героя – «демоса», «народа», граждан. Очевиден и соответствующий поворот научного поис¬ка: демократия есть процесс обеспечения благ (И. Шапиро), демократия – результат договоренности элит (А. Лейпхарт, Г. Алмонд), демократия – это режим, при котором существует реальная возможность участия граждан в принятии решений, независимо от того, реализуют они эту возможность или нет (Й. Шумпетер) и др. С этой точки зре¬ния динамика политических процессов в странах либеральной демократии в настоящее время вызывает опасения ряда теоретиков. В частности, опыт организации обществен¬ных обсуждений проблем публичного управления в США свидетельствует о незаинте¬ресованности органов государственной власти в участии общественности в такого рода попытках осуществления общественного контроля за их деятельностью (Нэд Кросби). Более того, исследователями поставлен в повестку дня вопрос о феномене «восстания элит» и перерастании либеральной демократии в меритократию[5]. Если предметом ис¬следования Лейпхарта являлась демократия, реализуемая в процессе договоренности элит, представляющих различные срезы многосоставного (плюралистического) обще¬ства[6], то теперь речь идет об иных процессах. Системообразующим фактором «де¬мократического» развития в национальных государствах, согласно Кристоферу Лешу, становится договоренность тонкого элитарного слоя, для которого более близки инте¬ресы и участие в принятии решений не столько граждан своей страны, сколько таких же элитарных групп, действующих в других государствах, но принимающих совместно с себе подобными группами солидарные политические решения глобального характе¬ра.

Сходные, но иные по своему содержанию процессы, имеют место и в странах не¬либеральной демократии. Политические системы современной России и новых неза¬висимых государств, образовавшихся в результате распада СССР, не предусматривают высокой степени вовлеченности и компетентного участия граждан в решении публич¬но-правовых вопросов. К такому выводу, в частности, приводит анализ правовых конс¬трукций институтов выборов и референдума в Российской Федерации. Как известно, институт выборов в России ориентирован на использование пропорциональной систе¬мы, не предусматривающей порогов явки избирателей. Законодательная же конструк¬ция института референдума усложнена настолько, что вообще не позволяет провести всенародное голосование по инициативе самих граждан. Помимо этого, в странах нели¬беральной демократии фактически сложились однопартийные системы, а политическая оппозиция имеет лишь символическое значение. Ограничена возможность получения информации из альтернативных источников. В силу этих причин судьбы демократичес¬кого развития в таких странах, как справедливо подчеркивает Ф. Закария, в значитель¬ной мере зависят от воли того или иного первого лица государства. Симптоматично, что в настоящее время ряд отечественных и зарубежных исследователей характеризует политический режим России и других стран СНГ в категориях «режимная система»[7] , «клиентеллизм»[8], «боссизм», «касикизм»[9] и др.

Исходя из сказанного, можно сделать вывод о повсеместном усилении элитарности современной политики. В связи с этим представляется, что концепции демократии в том или ином их виде сегодня в значительной мере утрачивают свое юридическое содержа¬ние. Хотя, несомненно, сохраняют свою значимость основные политико-правовые ин¬ституты демократии, позволяющие гражданам выражать массовое недовольство путем протестного голосования, как это было в Польше осенью 2007 г., или путем массовых акций протеста, наподобие тех, что имели место в Грузии в ноябре 2007 г. Демократия все больше становится не столько политико-правовой реальностью, сколько полити¬ческим концептом. Концепция либеральной демократии служит сегодня проводником основных западных ценностей, что выражается в своего рода политических «интервен¬циях» на постсоветском пространстве в виде цветных революций, совершаемых под лозунгом народовластия. Партикуляристские концепции нелиберальной демократии выражают стремление государств, не имеющих достаточного опыта демократического правления, к отстаиванию собственного суверенитета. Ввиду отсутствия своего рода эталона демократии партикуляристский подход может иметь значение в политическом соперничестве, однако его эффективность в конечном итоге должна определиться сте¬пенью экономического развития той или иной страны, благосостоянием ее граждан, уровнем развития науки, образования, здравоохранения, то есть всего того, без чего немыслимо существование цивилизованного общества.

Литература:

1. О понятии «нелиберальной демократии» см.: Закария Ф. Будущее свободы: нелиберальная демократия в США и за их пределами. М.: Научно-издат. Центр «Ладомир», 2004.

2. Там же. С. 99.

3. Даль Р. О демократии. М.: Аспект-Пресс, 2000. С. 91.

4. Шапиро И. Переосмысливая теорию демократии в свете современной политики // Полис, 2001. № 3. С. 10-11.

5. Леш К. Восстание элит и предательство демократии. М.: Логос, 2004.

6. Лейпхарт А. Демократия в многосоставных обществах: Сравнительное исследование. М.: Аспект Пресс, 1997.

7. Саква Р. Режимная система и гражданское общество в России // Полис, 1997. № 1. С. 79.

8. Афанасьев М.Н. Клиентеллизм и российская государственность. М.: Моск. обществ. науч. фонд, 2000. С. 280.

9. Пространственные факторы в формировании партийных систем. Диалог американистов и постсоветологов / Под. ред. К. Мацузато. Саппоро, 2002. С. 63-65.





О.Ф.Русакова, М.А. Фадеичева Е. Г. Грибовод

Институт философии и права УрО РАН

г. Екатеринбург

УРАЛЬСКАЯ ШКОЛА ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДИСКУРСОЛОГИИ:

ИННОВАЦИОННЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ ИССЛЕДОВАНИЙ

Уральская школа политической дискурсологии сложилась вокруг научно-практи¬ческого альманаха «Дискурс-Пи», первый выпуск которого появился в 2001 году и на¬зывался «Власть дискурса и дискурс власти». С тех пор увидели свет шесть выпусков альманаха и четырнадцать изданий книг, выпущенных Издательским Домом «Дискурс-Пи». Первой коллективной работой научной школы, в которой специально рассматривались вопросы политической дискурсологии как новой отрасли знания, стала моно¬графия «Многообразие политического дискурса» (Екатеринбург, 2004). Именно в ней впервые прозвучал сам термин «политическая дискурсология». Подробно о предмете политической дискурсологии и структуре политического дискурса участники научной школы рассказывали в журнале «Полис» (2006, № 4). Согласно авторам, политический дискурс – это коммуникативно-знаковая система, представляющая собой властный ре¬сурс и выполняющая следующие функции: культурно-символическая репрезентация власти; смыслопорождение и идентификация; коммуникативное доминирование.

Структурно политический дискурс можно представить следующими шестью плана¬ми: интенциональный план; актуальный план (перформанс); виртуальный план; кон¬текстуальный план; психологический план; «осадочный план».

Деятели научной школы разрабатывают ряд перспективных теоретико-методологи¬ческих направлений в области конкретных теорий политической дискурсологии: тео¬рия дискурса региональной и национальной идентичностей, теория трансформаций символического политического пространства России; теория дискурса политических мифологий; теория дискурса глобализации; теория дискурса национальной безопас¬ности; теория дискурса новых политических идеологий и движений; теория дискурса постмодерна и неомарксизма.

Определенный вклад участники школы внести в изучение дискурса различных политологических дисциплин, таких, как политическая философия, этнополитология, политические технологии, политическая элитология, политический медиадискурс, по¬литический маркетинг.

В рамках школы осуществляется подготовка и проведение международных научных конференций, издание серий научных книг, а также ведется работа по подготовке мо¬лодых научных кадров, занимающихся проблемами политической дискурсологии. (Так, в октябре 2007 года Л.Г. Фишманом защищена докторская диссертация «Политические дискурсы постсоветской России: теоретико-методологический анализ». Готовится к за¬щите докторская диссертация А.Д. Трахтенберг по проблемам дискурсивных полити¬ческих практик средств массовых коммуникаций.)

Главными задачами школы являются: раскрытие инновационного потенциала при¬менения методологии дискурс-анализа при изучении политического пространства и политических процессов, при исследовании проблем национальных и региональных идентичностей, трансформаций политических реалий современной России и анализе современных политических мифологий; выявление новых перспективных направлений применения теории и методов политической дискурсологии в процессе изучения гло¬бальных и локальных политических феноменов.

Участниками школы особое внимание уделяется изучению международного, обще¬российского и регионального контекстов развития политической дискурсологии, рас¬ширению сети научных контактов с ведущими центрами политологических исследова¬ний в стране и за рубежом.

Разработка проблем политической дискурсологии осуществляется на основе обоб¬щения международного опыта и классификации основных подходов, существующих в современном дискурс-анализе. Изучение многочисленных теоретических работ и меж¬дисциплинарных исследований в сфере дискурс-анализа позволило выделить следую¬щие основные подходы к интерпретации дискурса:

- разнообразные лингвистические подходы к анализу дискурса, включая методы со¬циолингвистики, лингвокультурологии и прочих лингвистических дисциплин;

- кратологические трактовки дискурса, фокусирующие внимание на властных ха¬рактеристиках дискурса; семиотические трактовки дискурса, рассматривающие дискурс как знаково-сим¬волическое культурное образование, как культурный код;

- социально-коммуникативные трактовки дискурса, акцентирующие внимание на коммуникативных целях и социальных функциях дискурса;

- постмодернистские трактовки дискурса, представляющие дискурс как сетевое коммуникативное пространство, в котором происходит конструирование и перефор¬матирование реальности;

- комбинированные подходы к анализу дискурса, соединяющие элементы различ¬ных его трактовок.

В соответствии с полученным грантом РГНФ-Урал анализ деятельности Уральской школы политической дискурсологии проводится на основе выделения основных эта¬пов и направлений развития политической науки в уральском регионе. В частности, отмечается такая тенденция, как персоноцентричность образования научных школ. Первичность персоны руководителя, «персонологический» принцип формирования уральских политологических научных классов подтверждается результатами соотне¬сения тематики научных исследований ведущих ученых-политологов и тематики дис¬сертационных работ, выполненных под их руководством. За пятнадцать лет в обоз¬наченных структурах подготовлено порядка пятидесяти диссертационных работ по политологическим специальностям, представленных на соискание ученых степеней по политическим наукам, в том числе десять докторских диссертаций. Со временем классы становятся политологической научной школой.

Проводимое исследование инновационной деятельности Уральской школы полити¬ческой дискурсологии базируется на анализе конкретных работ представителей данной школы, включая публикации в центральных российских изданиях, доклады на между¬народных, всероссийских и региональных конференциях и конгрессах. За последние три года (2005-2007 гг.) представители Уральской школы политической дискурсологии активно заявили о себе на различных научных форумах - IV Российский философский конгресс. Москва. 2005; IV Всероссийский конгресс политологов «Демократия, безо¬пасность, эффективное управление: новые вызовы политической науке». Москва, 20-22 октября 2006 г.; 1-ая Международная научно-практическая конференция «». Екатеринбург, 15-16 декабря 2006 г.; Пятая между¬народная конференция «Политическая наука и политические процессы в Российской Федерации и Новых Независимых Государствах постсоветской Евразии». Москва, 2-3 февраля 2007 г.; ХХ1У Международная научно-практическая конференция «Россия в глобальном пространстве: национальная безопасность и конкурентоспособность». Челябинск, апрель 2007 г.; Всероссийская научно-практическая конференция «Левые в политическом пространстве современности». Екатеринбург, 11-12 мая 2007 г.; Первая международная научно-практическая конференция «Россия и Китай в современном глобальном мире». Чанчунь КНР, 5 июля 2007 г.; Третья международная научная конфе¬ренция «Онтология и аксиология права». Омск, 19-20 октября 2007 г.

Уральская школа политической дискурсологии сегодня известна не только в Рос¬сии, но и за рубежом. Одна из тенденций – расширение сети региональных и междуна¬родных контактов. В зону научного сотрудничества на сегодняшний день попали такие крупные центры политологических исследований, как РАПН, МГИМО, Академия госу¬дарственной службы при Президенте РФ, кафедры политологии Омского, Тюменского, Южно-Уральского государственных университетов, Забайкальского государственного педагогического университета и других образовательных учреждений высшего про¬фессионального образования, а также Центры региональных исследований в Мексике (UNAM) и Китае



А. Б. Ряпосова

Нижнетагильская государственная

социально-педагогическая академия

г. Нижний Тагил

ПРЕЦЕДЕНТНОСТЬ КАК СРЕДСТВО ДИСКРЕДИТАЦИИ ПОЛИТИЧЕСКОГО ОППОНЕНТА В ПРЕДВЫБОРНОМ ДИСКУРСЕ

Сущность дискурса по-разному определяется в концепциях многих специалистов. В 60-70-ые годы дискурс понимался преимущественно как связанная последователь¬ность предложений или речевых актов, что сближало его с термином «текст». Однако в современной лингвистике понятия дискурса и текста разграничиваются по нескольким параметрам: категория дискурса относится к области лингво-социального (значимым является лингвистический и экстралингвистический контекст), а текст относится к об¬ласти лингвистического.

С точки зрения социолингвистики В. И. Карасик определяет дискурс как «обще¬ние людей, рассмотренное с позиции их принадлежности к той или иной социальной группе или применительно к той или иной речеповеденческой ситуации» [2002: 279]. В концепции Ю. Н. Караулова. и В. В. Петрова: дискурс – это «сложное коммуникативное явление, включающее, кроме текста, еще и экстралингвистические факторы (знания о мире, мнения, установки, цели адресата), необходимые для понимания текста» [Карау¬лов, Петров 1989: 8].

Таким образом, понятие дискурса оказывается тесно связанным с понятием комму¬никации. Тот факт, что общение всегда протекает в определенной сфере человеческой деятельности, в определенном социокультурном пространстве, приводит к конкретиза¬ции дискурса. Это проявляется в сочетании термина «дискурс» с определениями: пуб¬личный дискурс, политический дискурс, тоталитарный дискурс, дискурс Жириновско¬го, дискурс рынка и пр.

Политический дискурс – это сложное коммуникативное явление, включающее, с од¬ной стороны, совокупность всех речевых актов (дискурсивных практик, политических текстов), представляющих политическую коммуникацию, а с другой – всю сумму зна¬ний о политической реальности, необходимую для понимания указанных речевых ак¬тов, так называемый социальный контекст коммуникации, характеризующий ее участ¬ников, процессы продуцирования и восприятия речи с учетом фоновых знаний.

Соответственно, агитационно-политический (в том числе предвыборный) дискурс представляет собой разновидность политического дискурса в процессе политической агитации граждан за принятие ими какого-либо решения. Интенциональная база та¬кого дискурса – борьба за электорат, за голоса избирателей. Дискурс конкретной изби¬рательной кампании имеет свою специфику, свои особенности создания и восприятия функционирующих в нем политических текстов.

В рамках данной публикации мы рассмотрим такую особенность предвыборного дискурса, как прецедентность. Прецедентные феномены представляют собой особо¬го рода систему, которая включает общеизвестных «героев» и «злодеев», стандартные высказывания, типовые ситуации, оценки и фабулы [Гудков 2003, Красных 2002]. Как отмечает С. И. Сметанина, использование прецедентных феноменов «формирует новые смыслы, вводя событие текущей жизни в общеисторический и культурный контекст» [Сметанина 2002: 123], позволяет актуализировать у адресата определенные фоновые знания и ассоциации, таким образом воздействуя на сознание и подсознание, форми¬руя оценку происходящему, влияя на имидж кандидата. 45

Предметом нашего исследования стали агитационные материалы периода украин¬ской «оранжевой революции» 2004 года, распространявшиеся посредством различных средств массовой коммуникации (СМИ, Интернет, наружная реклама и пр.) [Архив по¬литической рекламы // http: www. 33333.ru].

По нашим наблюдениям, особенно активно эффект прецедентности использовался оппонентами Виктора Януковича. Наиболее уязвимыми компонентами имиджа этого политика в то время были судимости, хотя и снятые, но активно обсуждавшиеся во время президентской кампании, и поддержка российским правительством. Простая констатация данных фактов не могла оказать необходимого влияния на избирателей, поэтому потребовалось привлечь более сильные средства воздействия на сознание электората.

Для дискредитации В. Януковича в предвыборном дискурсе эксплуатировались прецедентные имена – известные герои популярных российских комедийных фильмов. Например, в Интернет-пространстве получил распространение фильм «Операция про¬ффесор», скомпонованный из сюжетов известных российских комедий «Джентльмены удачи», «Операция Ы», «Собачье сердце», но соответствующим образом озвученный. Перед зрителем предстает В. Янукович с командой политтехнологов (бандит по кличке «Проффесор» и сбежавшие с ним из тюрьмы заключенные), отправленный московс¬кими спецслужбами в Украину, чтобы баллотироваться на пост президента. Вся пред¬выборная деятельность В. Януковича представлена комическими сценами из перечис¬ленных российских кинофильмов, сторонники и помощники политического лидера – Швондер, Шариков, Трус, Бывалый и пр. Предложенные образы были подхвачены наружной антирекламой: появились плакаты, оформленные в цветовом и графическом стиле партии В. Януковича, но с фотографией Шарикова из кинофильма «Собачье сер¬дце» и подписью «Отвалился хвост».

В результате, мощная сила российского искусства оказалась направленной на сни¬жение имиджа политического лидера. Можно утверждать, что указанные прецедент¬ные феномены в дискурсе украинских выборов носили атакующий характер и успешно выполняли свою основную функцию – понижение социального, политического статуса политического лидера.

Оппоненты В. Януковича эксплуатировали и другие прецедентные источники. На¬пример, известный кинофильм «Титаник», мультипликационный фильм «Шрек». В первом случае явный намек на то, что Украину постигнет та же участь, что и «Тита¬ник», если президентом станет В. Янукович. Во втором случае шла работа на пониже¬ние имиджа через комический образ: вместо добродушного великана из мультфильма избирателям улыбался уродливо-зеленый политический лидер.

Как отмечает А. П. Чудинов, прецедентные феномены «позволяют сделать сообще¬ние более ярким, привлекающим внимание и одновременно ввести в изложение неко¬торые элементы языковой игры, предложить …загадку» [Чудинов 2003: 141], разгадка которой доставит интеллектуальное наслаждение и внедрится в сознание, так как адре¬сату придется приложить для ее понимания некоторые умственные усилия.

Еще одним источником прецедентности в предвыборном дискурсе стала блатная музыка. Обложка для музыкального диска с фотографией В. Януковича и подписью «Жиган-президент», листовка со словами из блатной песни «Гоп-стоп, я подошел из-за угла…», выполненная в цветовом стиле агитационных плакатов В. Януковича, намека¬ли на принадлежность кандидата к криминальной сфере.

Кроме того, для дискредитации политического оппонента использовались клише советского политического дискурса, или искусство соцреализма. Например, известный плакат «Родина-мать зовет» стал основой плаката с фотографией В. Януковича и заголовком «Пахан-отец зовет!», снова указывающим на криминальное прошлое кандида¬та.

Итак, наши наблюдения показывают, что прецедентность активно используется в современной политической коммуникации. Создатели предвыборных агитационных материалов, использующие прецедентные феномены, опираются на когнитивную базу массового адресата и провоцируют появление необходимых аллюзий и ассоциаций. Умелое применение названных приемов в соответствии с целевой аудиторией может способствовать повышению репутации политика или, наоборот, быть сильным средс¬твом его дискредитации.

Литература:

1. Архив политической рекламы // http: www. 33333.ru

2. Гудков Д.Б. Теория и практика межкультурной коммуникации. М., 2003.

3. Карасик В.И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. Волгоград, 2002.

4. Караулов Ю.Н., Петров В.В. От грамматики текста к когнитивной теории дискурса // Дейк Т.А. Ван. Язык. Познание. Коммуникация. М., 1989.

5. Красных В.В. Этнопсихолингвистика и лингвокультурология. Курс лекций. М., 2002.

6. Сметанина С.И. Медиа-текст в системе культуры (динамические процессы в языке и стиле журналистики конца ХХ века). СПб, 2002.

Чудинов А.П. Метафорическая мозаика в современной политической коммуникации. Екатеринбург, 2003.





А. Е. Спасский

Издательский Дом «Дискурс-Пи»

г. Екатеринбург

ИЕРАРХИЯ ПОТРЕБНОСТЕЙ ЧЕЛОВЕКА

(ДИСКУРСОЛОГИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИДЕОЛОГИИ)

Предлагаемая модель иерархии потребностей может быть использована в любой сфере деятельности человека.

1. Существует множество подходов к иерархии потребностей человека. Самая популярная - иерархия, предложенная А.Маслоу.

Удовлетворенность потребностей дает чувство довольства и гордости самим со¬бой.

1) Насущные потребности. В пище, крове и одежде.

2) вторичные потребности. В безопасности.

3) социальные потребности. В дружеском общении.

4) Потребность признания кланом. В признаваемом сообществом статусе.

5) Потребность самореализация. Необходимости самореализации и само¬развития.

PS: Необходимо объединить разные подходы в единую систему.

2. В настоящей статье мы предлагаем вниманию модель иерархии потребностей, разработанной группой Такэру.

0) Соотношение потребностей (П).

а) Удовлетворенные потребности – стимулом не являются.

Отсутствие удовлетворенности этих потребностей – антистимул.

б) Удовлетворяемые сегодня потребности – сильный стимул.

в) Не удовлетворяемые сегодня потребности – стимула и антистимула нет.

1) Потребности в выгоде.

а) Первичные потребности – в еде, крове и одежде. 1) Насущные П.

б) Вторичные потребности - в угрозе, безопасности и наркотиках.

2) Вторичные П.

в) Потребности продолжения рода – секс, семья. Добавлено.

2) Потребности во власти.

а) Потребность в символах власти. 4) П. признания кланом.

б) Потребность в социетальной - нормативной власти. 4) П. признания кланом.

в) Потребность в утилитарной (реальной) власти. 4) П. признания кланом.

3) Потребности в смысле жизни.

а) Потребность в эмоциях. (Любовь.) 3) Социальные П.

б) Потребность в бренде. (Стандарты. Вера.) Добавлено.

в) Потребность в творчестве. (Воля.) 5) П. самореализации.

PS: Сообщество создаются благодаря единой судьбе личностей. Главную роль здесь играет смысл жизни. Систематизация проблемы позволяет выделить вместо пяти пот¬ребностей А. Маслоу – девять (три на три). Две потребности добавляются. Одна пот¬ребность разделяется на три потребности.

3. Использование модели иерархии потребностей в политической рекламе

Самые главные потребности человека – удовлетворяемые сегодня. Эти потребности необходимо задействовать в политической рекламе. Прочие интереса не представляют. Для лучшего запоминания попытаемся прибегнуть к условным обозначениям.

1) Потребность в выгоде «золотО»

а) Потребности в угрозе и безопасности. (Любимые книги. Развлечения. Наркома¬ния.)

б) Потребность в сексе. (Любимая тема разговоров мужчин.)

2) Потребность во власти «меч»

а) Потребность в знаках власти. (Ради ордена и жизни не жалко)

б) Потребность в рангах. (О королях интереснее, чем о бомжах)

3) Потребность в смысле жизни «словО»

а) Потребность в любви. (Самая любимая тема любого искусства)

б) Потребность в бренде. (Люди всегда выбирают бренд. Главный бренд – «я сам»)

Команда всегда сильнее отдельной личности. Формирование любой команды всегда проходит 3 этапа:

1) Объединение личностей в команду благодаря СЛОВУ.

2) Укрепление команды благодаря МЕЧУ.

3) Окончание формирование команды благодаря ЗОЛОТУ.

Все эти 3 этапа необходимо использовать в любой деятельности. В том числе и в политической. 48





А. И. Тропников

Институт философии и права УрО РАН

г. Екатеринбург

МАРКЕТИНГОВЫЙ ПОДХОД В ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ: ЗАИМСТВОВАНИЕ ИЛИ ИНТЕРВЕНЦИЯ?

Распад советского государства и последовавший за ним слом прежней системы об¬щественных отношений ознаменовал собой переход и к новой модели хозяйственных отношений – рыночной. Проблема проникновения рыночных принципов в сферы, тра¬диционно считавшиеся (в целом) не связанными с получением финансовой или мате¬риальной выгоды (образование, социальная защита, культура и т.д.), таким образом, стала актуальна и для России. Всесторонняя «маркетизация» – с одной стороны, реаль¬ных отношений в различных сферах, а с другой сознания, – порождает необходимость дать адекватный теоретический ответ на происходящие изменения.

Само по себе переплетение экономических интересов с властными отношениями, естественно, не ново. Но характерным признаком современной ситуации является то, что рынок не столько входит в соприкосновение и формирует определенную повестку дня политического пространства, сколько переформатирует сами политические отно¬шения в рыночные по характеру и содержанию. В работах западных исследователей термин «политический рынок» уже прочно вошёл в научный обиход. Хотя дискуссии о самой «допустимости», «приемлемости» – то есть попытки дать оценку происходящим изменениям, – продолжаются.

Высокая эффективность методов «продвижения» и популяризации товаров на тра¬диционных рынках, которые предложил экономический маркетинг, естественным об¬разом вызвала попытки применить подобные (или адаптированные) инструменты для достижения успеха на политическом рынке. И такие попытки оказались весьма успеш¬ными. Процесс коммуникации, построенный с учетом технологий медиа-планирова¬ния, формирования имиджа, «брендинга» и других, во многих случаях при грамотной организации и соответствующем финансировании позволяет достигать общественного признания, выраженного, например, в получении голосов избирателей партиями в ходе выборов.

Политические партии оказались тем политическим институтом, который наиболее активно воспринял маркетинговые технологии. Это связано отчасти с тем, что именно электоральный процесс, в который они активно включены, позволяет проводить едва ли не самые прямые аналогии с «обычным» рыночным обменом, когда голоса избира¬телей обмениваются на определенные обещания, представленные в программах пар¬тий. Да и сам характер партийных структур, среди всех политических образований, на¬иболее близок к тем агентам, которые действуют на традиционных рынках (компании, предприятия).

Политический маркетинг, вследствие этих процессов, стал, с одной стороны, прак¬тической (нормативной) деятельностью, а с другой – занял своё место в теоретическом анализе.

Заимствование методов, выработанных для исследования рыночных процессов в экономической науке (с сопутствующим анализом и изучением их реальной примени¬мости и эвристической ценности в политических исследованиях), в этой связи пред¬ставляется одной из возможностей быстро выработать адекватный инструментарий анализа схожих по структуре и содержанию отношений в политике.

Такая ситуация порождает, однако, целый ряд вопросов: как в рамках собственно теории политических партий, так и междисциплинарных и даже, в широком смысле, философских.

Прежде всего, проникновение маркетингового подхода в политические исследо¬вания означает ли возникновение новой сферы исследований, которая находится на стыке политических и экономических? Либо это свидетельствует о, своего рода, «мар¬кетинговом империализме» – когда вслед за проникновением рыночных отношений в политику, экономические подходы начинают захватывать пространство политического анализа?

Ряд исследователей (в том числе С. Хеннеберг, Д. Ли-Маршмент, Е. Морозова) ука¬зывают на то, что такое заимствование не угрожает самостоятельности политической науки, предоставляя ей в то же время действенный теоретический инструментарий.

В то время как критики (О’Шонесси, М. Скаммел, и другие) указывают на то, что это приводит к «захвату» самого политологического мышления, сдвигу исследовательско¬го интереса в сторону изучения соответствующих технологий, к смещению акцентов на те позиции, которые представляются значимыми именно для маркетинга. А в более широком плане – к фундаментальной экспансии «маркетингового» дискурса в полити¬ческую теорию. Негативное отношение к этому процессу вызвано, при этом, не только и даже не столько «ревностью» представителей одной науки к «чужакам», сколько тем, что утвердившись в рамках политических исследований этот дискурс, таким образом, ещё более легитимизирует себя в качестве всепроникающей данности. Что будет озна¬чать своего рода «конец истории» в том, что касается противостояния различных под¬ходов к тому, на каких фундаментальных принципах строятся (и должны строиться) отношения между людьми на различных уровнях – по крайней мере, в рамках западной рациональности.

Наблюдается и определенное противостояние по линии практического внедрения маркетингового подхода в политический процесс. Одной стороной данного процесса является то обстоятельство, что маркетинг – это совокупность действительно эффек¬тивных подходов к работе в коммуникативном пространстве. Он связан с новейшими достижениями в области управления как материальными, так и человеческими ре¬сурсами, позволяет формировать различные по характеру отношения «покупателя» и «продавца», в зависимости от конкретных требований того и другого, на основе посто¬янной обратной связи.

Вместе с тем, очевидно и то, что преимущественная ориентация маркетинга на ком¬муникативные аспекты угрожает содержательной стороне отношений в сфере поли¬тики, которые и без того являются весьма зыбкой материей. Акцент на презентацию – «подачу» и «упаковку» политического товара означает переход к полной «виртуали¬зации» политического процесса, когда любое политическое образование (будь то от¬дельный политический деятель или партия, политический институт) будет в первую очередь сосредоточен на формировании привлекательного имиджа, ценой подчинения всей политики одной только цели – успеху на выборах. А это – окончательное вырожде¬ние политики в «шоу», подразумевающее спекулятивность и конъюнктурность любых декларируемых ценностей.

Однако при всем при том, кажется, что отказаться от маркетингового подхода в по¬литической теории сегодня, пожалуй, невозможно. Ведь это приведёт к фактическому отказу от анализа соответствующей стороны реального политического процесса. Либо поставит исследователей перед необходимостью выработать новый, специфический «не-маркетинговый» подход к анализу «маркетинговой реальности».

Литература:

1. Henneberg, S. C. The Conundrum of Leading or Following in Politics. An Analysis of Political Marketing Postures.//Working Paper 2003.1, School of Management, University of Bath

2. Henneberg, S. C. The Views of an Advocatus Dei: political marketing and its critics.//Journal of Public Affairs, Vol. 4, 3, 2004.

3. Lees-Marshment, J. The Marriage of Politics and Marketing.//Political Studies 49(4), pp. 692-713., 2001.

4. Scammell M. Political marketing: lessons for political science.//Political studies, 47 (4). pp. 718-739., 1999.

5. Морозова Е.Г. Политический рынок и политический маркетинг: концепции, модели, технологии. – М.: “Российская политическая энциклопедия” (РОССПЭН), 1999.





А. И. Трофимов

Уральская государственная юридическая академия

г. Екатеринбург

ОРГАНИЗАЦИЯ НАДЗОРА ВОЕННОЙ ПРОКУРАТУРЫ ЗА ИСПОЛНЕНИЕМ ЗАКОНОВ О ВОЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

Надзор за соблюдением законодательства о военной безопасности как составной части национальной безопасности Российской Федерации органами военного управ¬ления (командованием) в последнее время является одним из важных направлений деятельности военной прокуратуры.

В советский период в нашей стране доминировала узкая трактовка безопасности, под которой понималась исключительно государственная безопасность. Даже в воен¬ной сфере практически никогда не говорилось о военной безопасности, а преимущест¬венно об обороноспособности страны, что далеко не одно и то же[1].

В 1992 г. принят Закон Российской Федерации «О безопасности». В соответствии с данным законом безопасность рассматривается как состояние защищенности жиз¬ненно важных интересов личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз[2].

В современной научной и юридической литературе встречаются разнообразные оп¬ределения понятия «военная безопасность».

Так, О.К. Зателепин рассматривает ее как состояние защищенности жизненно важ¬ных интересов государства (конституционного строя, независимости, суверенитета и территориальной целостности Российской Федерации), обеспечиваемое вооруженной защитой со стороны военной организации государства (Вооруженных Сил Российской Федерации, других войск, воинских формирований и федеральных органов исполни¬тельной власти, в которых предусмотрена военная служба) от внешних и внутренних военных угроз[3].

А.В. Возжеников под военной безопасностью понимает такое состояние межгосу¬дарственных отношений и обороноспособности государства, при котором вероятность войны сводится до минимума, поскольку ни одна из сторон не имеет побудительных мотивов к развязыванию боевых действий против другой стороны и не ставится в ус¬ловия, требующие значительного развития программ вооружений в целях предотвра¬щения невыгодного для себя положения[4]. Это определение в целом учитывает один из аспектов военной безопасности - обороноспособность, отражающий способность государства противодействовать воздействию военной силы из-за рубежа или сдержи¬вать его Современное определение обороны дается в ст.1 Федерального закона «Об оборо¬не», согласно которой под обороной понимается система политических, экономичес¬ких, военных, социальных, правовых и иных мер по подготовке к вооруженной защите и вооруженная защита Российской Федерации, целостности и неприкосновенности ее территории[5].

С одной стороны, юридическим фактом возникновения правовых отношений во¬енной безопасности является наличие опасного состояния для жизненно важных инте¬ресов государства, а с другой, законодательство государства требует от всех структур военной организации постоянной готовности к защите своих интересов.

Статья 1 Федерального закона «О статусе военнослужащих» гласит: « На воен¬нослужащих возлагаются обязанности по подготовке к вооруженной защите и воору¬женная защита Российской Федерации, которые связаны с необходимостью беспрекос¬ловного выполнения поставленных задач в любых условиях, в том числе с риском для жизни »[6].

Президент Российской Федерации В.В. Путин в Послании Федеральному Собра¬нию Российской Федерации 26 апреля 2007 года, охарактеризовав состояние военной опасности в мире, подчеркнул: «Мы обязаны последовательно укреплять наши Воо¬руженные Силы. При этом соизмеряя наши задачи с возможностями национальной экономики, а также с характером потенциальных угроз и динамикой международной обстановки[7].

Таким образом, в настоящее время существует необходимость в повышении уровня военной безопасности страны и эффективности прокурорского надзора за исполнени¬ем законов органами военного управления.

Прокуратура РФ и ее составная часть – военная прокуратура в соответствии с Федеральным законом от 17 января 1992 г. «О прокуратуре Российской Федерации», осуществляя надзор от имени государства за исполнением законов на всей территории Российской Федерации, принимают меры, направленные на обеспечение единства за¬конности, выявление ее нарушений и привлечение виновных к ответственности, вос¬становление нарушенных прав граждан, предприятий, учреждений и организаций.

В.М. Семенов указывает, что прокурорский надзор, осуществляемый Генеральным прокурором и всеми подчиненными ему прокурорами, направлен на опротестование и отмену противоречащих закону актов органов государственного управления, обще¬ственных организаций, а также на предотвращение противоправных действий долж¬ностных лиц и охрану прав граждан[8].

С одной стороны система военной прокуратуры является составной частью единой прокуратуры России, а с другой – имеет ряд специфических особенностей.

В науке недостаточно уделяется внимание деятельности военной прокуратуры, ви¬димо, потому что она выполняется в соответствии с требованиями единого Федераль¬ного законодательства и является частью централизованной системы прокуратуры Российской Федерации. Это действительно так, но кроме общегосударственных зако¬нов военные прокуроры повседневно надзирают за исполнением военного законода¬тельства и приоритетным, среди других, является соблюдение требований законов о военной безопасности.

В отдельных публикациях отрасль указанного прокурорского надзора получила на¬именование «военно–прокурорский надзор»[9]. Это оправдано, поскольку прокурорс¬кие обязанности выполняют в соответствие с требованиями статьи 48 Закона о проку¬ратуре Российской Федерации военные прокуроры, имеющие офицерские звания, то есть военнослужащие.

Основываясь на анализе научных выводов и учитывая многолетний опыт практической деятельности, сформулируем понятие прокурорского надзора за исполнением законодательства о военной безопасности: это комплекс мероприятий, выполняемый военными прокурорами /их заместителями и помощниками /, направленный на вы¬явление нарушений закона органами военного управления и другими должностными лицами и принятие мер по их реальному устранению с целью повышения боевой го¬товности войск, укрепления правопорядка, а также восстановления нарушенных прав и свобод военнослужащих и членов их семей.

Что касается органов военной прокуратуры, то задачей и главным предназначени¬ем всей ее системы является защита интересов государства (в первую очередь военная безопасность), а также прав и свобод военнослужащих независимо от направлений де¬ятельности.

Военные прокуроры при осуществлении данного направления надзора руководс¬твуются требованиями приказа Генерального прокурора РФ от 22 мая 1996 г. № 30 «Об организации прокурорского надзора за исполнением законов, соблюдением прав и сво¬бод человека и гражданина», Указанием Главного военного прокурора от 24 декабря 1996 г. № 1у-1150 «О дальнейшем совершенствовании надзорной деятельности в орга¬нах военной прокуратуры», решениями коллегий Главной военной прокуратуры.

Литература:

1. Общая теория национальной безопасности: Учебник / Под ред. А.А. Прохожева. М.,2002. С. 18

2. Ведомости СНД ВС РФ. – 1992г. - № 15. – Ст. 769.

3. Зателепин О.К. Объект преступления против военной службы. Дисс. канд. юрид. наук. М., 1999. С. 61.

4. Возжеников А.В. Национальная безопасность: теория, политика, стратегия. М., 2000. С. 65.

5. СЗ РФ. – 1996. - № 23. – Ст. 2750.

6. СЗ РФ. - 1998. - № 22. - Ст. 2331.

7. Газета «Известия» от 27 апреля 2007г.

8. Правоохранительные органы Российской Федерации: Учебное пособие. /Отв. ред. В.М. Семенов – Екатеринбург: ИД УрГЮА, 2005г. С. 16

9. Трофимов Н.И.,Шобухин В.Ю. Прокурорский надзор за соблюдением прав военнослужащих. Рос. юрид. журн.2006г.№2. С.-144.





В. В. Уфимцев

Европейско-Азиатский институт

управления и предпринимательства

г. Екатеринбург

РОССИЯ И ЛИБЕРАЛЬНАЯ ДЕМОКРАТИЯ: СОВМЕСТИМЫ ЛИ ДАННЫЕ ПОНЯТИЯ?

В России «пробуксовывает» демократия, и это видно невооруженным взглядом. Рыночные реформы, казалось бы, обещавшие процветание, по существу не оправдали возложенных на них надежд в начальный период реформирования. А по целому ряду показателей мы просто отброшены вспять. Почему? Ответы на этот вопрос и содержит данная статья. Чтобы ответить на данный дискуссионный вопрос, необходимо вернуть¬ся несколько назад, к истокам радикальных рыночных реформ в России.

Во-первых, в начальный период рыночного и демократического реформирования были выбраны неверные теоретико-методологические основания преобразований. Суть их заключалась в том, чтобы механически перенести западные формы жизнеде¬ятельности и управления на нашу российскую почву без каких-либо предварительных условий. То есть в качестве методологических оснований использовались широко рас¬пространенные на западе теории модернизации. Вопреки общественному мнению управленческой и частью научной элиты (Г. Попов, Ю. Афанасьев, С. Станкевич, А. Сахаров, Г. Явлинский, Е. Гайдар и др.) обществу была навязана либерально-демокра¬тическая западническая модель. Это было ошибкой наших либералов, наших реформа¬торов. В результате чего к середине 90-х годов у нас была построена не демократия, а олигархия плутократического типа.

Это произошло в результате того, что на общественную систему было допущено воздействие внесистемных факторов, оказавших влияние на выход ее из равновесия (в период президентства М. Горбачева, а затем и Б. Ельцина). Среди основных внесистем¬ных факторов можно назвать следующие:

1) внесистемная либерализация законодательства;

2) информационная (дезинформационная) экспансия;

3) социальная и субкультурная экспансия;

4) межконфессиональная экспансия (включая тоталитарные секты, ваххабизм и т.д.);

5) контрпропаганда по отношению к историческому прошлому страны и достиже¬ниям предшествующих поколений и т.д.

Влияние данных внесистемных факторов привело к тому, что объект управления (население в лице различных радикальных слоев и групп) предъявил спрос на качест¬венно больший объем либерализации, не обращая внимания на то, выдержит ли такую нагрузку государство и социальная система или не выдержит. Не выдержало. Распа¬лось. Именно этого не захотели видеть и знать либералы. Таким образом, имевшийся на то время коридор по адекватному вхождению в демократию, был «взломан». А в целом идет отторжение навязанной сверху либерально-демократической модели.

Важный промежуточный вывод: нельзя было производить резкой, обвальной, не¬продуманной либерализацию политического режима в тех или иных областях и сфе¬рах общественной жизни без обеспечения предварительных условий. Либерализация политического режима должна была сопровождаться построением компенсаторов, должна была сопровождаться построением механизмов социального управления в тех или иных областях и повышением уровня координации всех процессов. Этого не было произведено. В результате в освободившиеся от государственного присутствия ниши тут же начали приходить асоциальные структуры. В экономической сфере – это рэкет, впоследствии переросший в организованные преступные сообщества, в социальной сфере – асоциальные альтернативы семье и др., в духовной сфере – тоталитарные сек¬ты, ваххабизм и т.д.

Решение проблемы на текущий момент заключается в том, чтобы в те секторы обще¬ственной жизни, где слабо присутствие гражданского общества, а сильны асоциальные структуры, пришло государство с тем, чтобы вытеснить оттуда последние и создать условия для замещения пространства в этих нишах институтами социального управ¬ления. Поэтому в настоящий момент и выстраивается вертикаль власти, с тем, чтобы сама организация власти соответствовала социокультурным условиям, а не насажда¬лась путем бездумного копирования.

Мы долго строили на неподходящей почве «западный домик», по западным же ре¬цептам, в результате чего этот домик «пошел» трещинами, целые фрагменты начали от него отваливаться. Выстраивание вертикали власти – это и есть приведение фундамента строящегося здания к условиям конкретной почвы.

Во-вторых, следует признать наличие различных цивилизационных моделей. Эти модели не могут копировать механически друг друга. Какое-либо заимствование ин¬дустриальное или техническое должно сопровождаться сохранением социокультурных особенностей, характерных для той или иной цивилизационной модели, для того или иного общества, иначе – состояние аномии, распад нормативных систем. Нельзя сжи¬гать свои корабли в виде традиций, обычаев, социокультурных оснований в надежде доплыть да западного берега и западных кораблей. И свое уничтожим, и чужое не смо¬жем органически заимствовать, в результате чего будем болтаться между двух берегов, пока нас не смоет куда-нибудь в сток истории.

В-третьих, в результате непродуманных реформ мы получили целое поколение мо¬лодых людей, выросшее в социальном хаосе, и к этому хаосу привыкшее, к нему адап¬тировавшееся. Этому поколению стихийным образом уже не привить морали раскре¬пощенного производителя впротивовес морали раскрепощенного потребителя. Более того, по целому ряду показателей мы не только не приблизились, как было указано выше, к цивилизованному западному обществу, а оказались отброшенными назад. Вот цена непродуманных преобразований. А ведь целые научно-исследовательские инсти¬туты, университетские факультеты, издания, претендующие на научные, работали в этом направлении, подталкивая нас к либеральному и в наших условиях не органичес¬кому реформированию.

Но демократию надо понимать шире; не просто как процедуру или форму правле¬ния, а как образ жизни. Дж. Дьюи утверждал: «Демократия гораздо шире, чем особая политическая форма, или способ организации управления, создания законов и осу¬ществления правительственных функций посредством народного голосования и вы¬борных должностных лиц. …она есть образ жизни, социальной и индивидуальной»[1].Более того, демократия по Дьюи как образ жизни есть этическое понятие: «она насквозь пронизана моралью: в своих основах, своих методах, своих целях»[2]. Мы же в угоду торжества эфемерных моделей, отбросили одни, веками складывающиеся традицион¬ные ценности (коллективизм, уважение к старшему поколению, патернализм и т.д.), и дали возможность возродиться предрассудкам и пережиткам прошлого (шариатский суд, кровная месть, похищение и торговля людьми и т.д.). То есть выплеснули вместе с водой и ребенка. И от истинной демократии, от истинного правового государства мы оказались едва ли не дальше, чем находились, будучи в начальном пункте преобразо¬ваний. Казалось бы – парадокс, но это так. Поскольку морально-нравственные основы – это фундамент демократии. Без восстановления морально-нравственных ценностей – это движение в пропасть.

Какой видится стратегический выход? Какой предполагается вектор позитивных перемен? Конечно, можно «подбросить» доверчивому населению Лжедмитрия Медве¬дева или Лжедмитрия Зайцева, но это законсервирует ситуацию на один президентский срок. Потом, с падением цен на нефть и т.п., ситуация еще больше усугубится. Выход видится в проведении неангажированных свободных выборов с тем, чтобы получить президента, отвечающего чаяниям и элиты, и народа – своего рода прогрессивно мыс¬лящего западноориентированного сильного лидера – российского Де Голля (не исклю¬чено, что им может оказаться при каких-то условиях и Путин). Если не прислушаем¬ся к требованиям момента, можем получить российского Уго Чавеса с неизбежными процессами де- приватизации экспортоориентированных и иных отраслей теперь уже народного хозяйства, и мало никому не покажется.

Таким образом, перед политическим классом стоит задача по обязательному внесе¬нию корректив в демократический проект, которые могли бы соответствовать «конкретному грунту» и конкретному историческому периоду. Направленность возможных корректив – обозначена.

Литература:

1. Стур Дж. Открывая демократию заново //ПОЛИС. 2003. № 4. С. 12.

2. Там же. С. 22.





И. Б. Фан

Институт философии и права УрО РАН

г. Екатеринбург

ДИСКУРС «СТАБИЛЬНОСТИ И ПОРЯДКА»

Из множества вызовов и проблем, стоящих перед российским обществом, одной из самых острых является проблема социокультурного воспроизводства населения. Это проблема воспроизводства каждого индивида в качестве активного, полноценно живущего и действующего, трудо- и жизнеспособного человека, в качестве личности, стремящейся к собственной реализации в настоящем и будущем, в качестве субъекта моральных, правовых, экономических, политических отношений, в качестве гражда¬нина государства. Условием такового является позитивная устремленность в будущее. Однако, судя по ужасающим масштабам роста кладбищенских территорий вокруг горо¬дов, пополняемым не только вследствие «естественной», но и «неестественной» убыли населения (суициды, травмы, пьянство, наркомания, онкология, сердечно-сосудистые заболевания), общее духовно-нравственное, психическое и физическое здоровье рос¬сиян характеризуется социально-психологической фрустрацией, отражает их апатич¬но-фаталистическое отношение к настоящему и будущему жизни собственной и обще¬ства.

Казалось бы, грядущие выборы в Госдуму РФ – подходящий повод сделать эти проблемы темами серьезных публичных дебатов между представителями конкуриру¬ющих политических партий в целях выработки комплекса возможных способов реше¬ния этих проблем. Об эффективности начавшихся дебатов судить пока рано, однако некоторые моменты развернувшейся избирательной кампании уже сейчас достойны критики. Политический монополист «Единая Россия» отказалась от участия в полити¬ческих дебатах. Тем самым обществу был подан сигнал о невысоком статусе дебатов и их участников, о том, что главные события и решения разворачиваются за пределами пространства публичной политики. Идеологи «Единой России» настолько уверены в грядущей победе правящей партии, что не считают нужным вступать в диалог по по¬воду прошлой и будущей политики ни с оппозицией, ни с обществом. Действительно, к чему подвергать себя публичной критике, поднимать вопросы о собственной ответс¬твенности и признавать оппонентов равными себе субъектами политики, когда на пол¬ную мощь включены административные и информационные ресурсы воздействия на избирателя?

Информационная политика власти уже несколько лет направлена исключитель¬но на манипуляцию общественным мнением, на определение реальности в радужных красках и терминах стабильности и порядка, на внедрение стереотипов пассивного по¬литического поведения массового индивида, не рефлектирующей лояльности государс¬твенной власти, «зрительского» интереса к политической жизни. Этот господствующий в публичной сфере дискурс можно обозначить как дискурс «стабильности и порядка».

Это не значит, что он отражает существующую реальность, скорее, наоборот, он наце¬лен на то, чтобы одну реальность – реальность повседневных проблем и потребностей общества – подменить другой.

Фабриканты официального дискурса воссоздают и внедряют в общественное созна¬ние символическую конструкцию социально-политической реальности нынешней Рос¬сии, давая этой реальности интерпретацию с позиции элит. В этой «другой реальности» институтам демократии (разделению и независимости властей, контролю общества над государством, независимости масс-медиа, федерализму, конституционности, правам человека и гражданина) отведены исключительно ритуальные функции, а «перманент¬ному реформированию» противопоставлена политика «стабильности и порядка» (или «профилактики революций», по В. Суркову).

Наивысшее значение в этой символической конструкции придается «интегратив¬ным символам и церемониям причастности «всех» к коллективному целому державы-нации» (Б. Дубин), или символам «единства народа и власти». Эта анонимная виртуаль¬ная реальность скрывает действительное отчуждение населения от власти и политики, разрыв между народом и элитой, отсутствие реальной солидарности между социаль¬ными группами и индивидами. Связана она и с репрессивной политикой в отношении оппозиционных сил и различных «меньшинств» - как потенциальных «врагов» «единой нации» («Единой России»).

Официальный дискурс утверждает также идеи и символы безальтернативности данного политического порядка и фигуры первого лица, являющегося фокусом этой символической конструкции. Церемониальная фигура президента, с одной стороны, и анонимное виртуальное единство всех – с другой, - «две половинки одного гнилого ореха», призванные законсервировать существующий порядок власти. Достроить эту конструкцию помогают различные комбинации из стереотипов дореволюционного и советского прошлого. Общественное сознание возвращают к архаической культур¬ной матрице восприятия реальности. В массовую культуру вбрасываются элементы традиционного мировоззрения: идеи державности, «служения», образцы ритуальных практик православной церкви и самодержавного государства, ритуалы чинопочита¬ния, верноподданничества; подпитывается и эксплуатируется «ностальгия по СССР», реанимируются пионерские, комсомольские, партийные ритуалы и практики лицеме¬рия; «возрождаются» традиционные праздники, обряды, игры и т.п. (Чего стоит, напри¬мер, бой «стенка на стенку», о которой население так никогда бы и не узнало, если бы не «Севильский цирюльник» Н. Михалкова). Все эти механизмы «единения» являются способами мобилизации населения на борьбу с внешними и внутренними «врагами» (оппозиционерами, экономическими, этническими, религиозными «экстремистами» и «террористами» и т.д.), представляющими «угрозу» безопасности стране, президенту, населению, порядку и стабильности.

Для конструирования коллективной идентичности российского общества и навя¬зывания его массовому индивиду официальный дискурс предлагает определенный тип решения нескольких бинарных оппозиций – свои («наши») – чужие (мы – они); целое (общее, отождествляемое с государством) – частное (индивидуальное); устойчивость (стабильность) – изменчивость; порядок – хаос (организация – самоорганизация, уп¬равление – самоуправление); активность - пассивность. Стабильность упорядоченной общности «своих» наделяется высшим моральным статусом и противопоставляется «чужим» (внешним и внутренним «врагам»), связанным со стихией и требующим из¬менения (реформ). За этими противопоставлениями высвечиваются установки ксе¬нофобии, национализма, антиреформизма, этатизма, консерватизма. «Единороссы» стремятся навязать общественному сознанию образ исторически неизменной русской политической культуры, построенный на утверждении «духовной и культурной само¬бытности России». Он включает абсолютную ценность государства, идеал «единства власти и народа», склонность к идеократии, великодержавность, соборность, мораль¬ное понимание социальной справедливости, приверженность официальному лидеру страны и правящей партии как единственному субъекту «модернизации». Целенаправ¬ленно культивируемые стереотипы служат цели поддержания существующего соци¬ального порядка как порядка властвования нынешних элит. Стереотипы задают про¬стейшие реакции индивида на происходящие события, программируют его мышление и поведение и используются в идеологии, общественном и политическом управлении, рекламе для манипулирования человеческим поведением[1]. С позиций официального дискурса в основании социального порядка должна лежать такая идентичность инди¬вида, важнейшими параметрами которой являются изоляционизм и ксенофобия, отказ от изменений и «принятие роли дистанцированных зрителей с сохранением позиции невключенности, самоустранения от ответственности ха происходящее и будущее»[2]. Эти стереотипные установки задают роль пассивного политического потребителя, под¬данного, а не гражданина.

Но не является ли этот дискурс столь искусственным и масштабным, но все же «ко¬лоссом на глиняных ногах», который лишь скрывает бессилие и безответственность власти? Сколь бы ни владело массами телеискусство – проводник этого дискурса, есть подозрение, что существуют пределы для любой манипуляции. И сохраняется надежда на трезвый разум рядового избирателя, на его способность встряхнуться, поразмыс¬лить и отличить реальное от виртуального.

Литература:

1. Кемеров В.Е. Стереотипы // Современный философский словарь. Лондон, 1998. С. 861

2. Дубин Б. Симулятивная власть и церемониальная политика // Вестник общественного мнения. 2006.№1. С.15.





Л. Г. Фишман

Институт философии и права УрО РАН

г. Екатеринбург

МОРАЛЬНЫЙ ДИСКУРС КАК ПРОИЗВОДНОЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО

Часто говорят о моральном упадке, упадке духовности и понижении уровня куль¬туры, постигшем современную Россию. Как, например, замечает Е.Филатова, свобода оказалась «равнодушной к проблемам добра и зла»[1]. Упадок духовности выразился в вытеснении прежних христианских и светско-гуманистических ценностей «красоты, добра, истины» капиталистическим культом наживы и потребления.

На этом фоне звучат призывы возродить мораль, духовность и культуру. Казалось бы. В этом единодушны все политические силы и православная церковь. Но возрожде¬ния почему-то не происходит и моральный упадок продолжается.

Почему так происходит? Потому что мораль – это не простая совокупность ценнос¬тей. Моральный дискурс представляет собой ценности плюс их обоснование. Сами по себе ценности бессильны и не побуждают человека им следовать. Ценности сами себя не обосновывают. Можно легко представить себе ситуацию, когда один моральный дискурс наследует ценности у другого, но обосновывает их иначе. Собственно, это как раз ситуация, типичная как для европейской, так и для российской культуры: процесс секуляризации мало изменил набор базовых ценностей – они остались по большому счету все теми же христианскими.

Моральный дискурс никогда не самостоятелен. Свои способы обоснования цен¬ностей он наследует у религиозного и политического дискурсов. Эти дискурсы задают цели для морального дискурса и объясняют – почему человек должен в своей жизни следовать определенным ценностям. Классическая моральная традиция (христианская и античная), согласно А.Макинтайру состояла из трех компонентов: 1) представление о природе человека, какая она есть; 2) представление о человеческой природе, какая она должна быть; 3) собственно этика как путь от наличного состояния человеческой природы к должному.

Становление капиталистической цивилизации, ставшее во многом следствием сла¬бости религиозных институтов, изменило эту ситуацию и абстракция «всеобщей воли», впервые сформулированная в политической философии Руссо, заняла место «челове¬ческой природы». В конечном счете, законы морали и политические законы перестали пониматься как «естественные» и могли быть сформулированы без всяких ссылок на человеческую природу. Иными словами, никакой морали и разума, предшествующих общественному договору и политике, не существует. С течением времени поэтому уже не религия, а политика в виде различных версий политической философии и идеологии стали определять общественную мораль.

Со времен Вестфальского мира этот процесс только нарастал. Уже сам тезис о ре¬лигиозной терпимости был чисто политическим, однако именно он лег в основу поз¬днейшего либерального консенсуса и предопределил важнейшие черты морального поведения. Так, например, стало неприемлемым ненавидеть другого всего лишь за его религиозные убеждения. В дальнейшем социалистические теории с последовавшими практиками социального государства внесли новый существенный корректив в обще¬ственную мораль: малоимущие перестали быть изгоями, к ним нельзя было уже от¬носиться как к людям второго сорта. Такому же моральному эффекту способствовало распространение политических прав на все более широкие слои населения, уравнива¬ние в правах женщин и т.д. Огромный внешний стимул в виде Великой Октябрьской ре¬волюции только усилил влияние этих видов морально-политических дискурсов. Сила социализма была как раз в его сравнительно большей этической убедительности, прав¬дивости: он больше соответствовал базовым ценностям христианской цивилизации.

В СССР, как отмечает А.Юрчак, «значительное число простых советских граждан в доперестроечные годы воспринимало многие реалии повседневной социалистической жизни (образование, работу, круг друзей и знакомых, относительную неважность мате¬риальной стороны жизни, заботу о будущем и других людях, равенство, бескорыстие) как истинные ценности…Эти положительные, творческие, этические стороны жизни были такой же частью социалистической реальности, как и ощущение отчуждения и бессмысленности, которые нередко их сопровождали»[2]. Иными словами, советское общество имело с современными с ним обществами западными общие ценности. Это были ценности равенства, солидарности, социальной справедливости и научно-техни¬ческого прогресса, как условий, необходимых для личностного роста и т.д. Нетрудно заметить, что эти ценности последовательно обосновывались именно советской идео¬логией – политическим дискурсом, родственным по своим устремлениям с дискурсом либерально-гуманистическим. И, что еще более важно, данные ценности органично вытекали из коммунистической идеологии с ее идеалом будущего, в котором «свобод¬ное развитие каждого станет условием свободного развития всех». Иными словами, мы имели такую мораль, какой имели главенствующий политический дискурс.

Точно так же обстоит дело и сейчас.

Моральный упадок никогда не происходит сам по себе. Он начинается с началом кризиса принятых в обществе стратегий обоснования ценностей, причем сами ценнос¬ти нередко остаются прежними. Разве ценности равенства, солидарности, социальной справедливости, бескорыстия, заботы о будущем и других людях стали для большинс¬тва людей с начала 90-х неприемлемыми? Вовсе нет: ностальгия по временам, когда данные ценности (пусть и с издержками) осуществлялись на практике - лучшее тому свидетельство. Моральный упадок начался когда людей убедили в том, что их ценности вовсе не вытекают из главенствующей идеологии (в данном случае – коммунистичес¬кой), а вытекают из либеральной, буржуазной и т.д. Впрочем, человек позднего советс¬кого общества уже и сам был готов к такому убеждению.

Проблема заключается в следующем: очень быстро выяснилось, что и из того на¬бора политических дискурсов, который имеется сейчас, все еще разделяемые нами гу¬манистические ценности также не вытекают. Ценности повисли в воздухе, их нечем обосновать.

На сегодняшний день мы имеем, в сущности два главенствующих типа полити¬ческих дискурсов – неолиберальный (а вовсе не либерально-гуманистический) и со¬вокупность дискурсов явно консервативной (если не «реакционной») направленности с их риторикой национальной, этнической, религиозной и культурной идентичности. Иными словами, с одной стороны мы имеем политико-моральный дискурс, который рассматривает человека как чисто рыночное существо, все стремления которого на¬правлены на максимизацию прибыли и потребление, которые представляются как единственные истинно «общечеловеческие ценности». С другой же, в качестве реакции на данный дискурс, у нас сформировалась интеллектуальная оппозиция, которая вооб¬ще отвергает всякие «общечеловеческие ценности», считая их порождением лицемер¬ного и лживого Запада, специально придуманным, чтобы подчинять себе все прочие народы. Поэтому наши элиты и поддерживающие их интеллектуалы заговорили на языке «столкновения цивилизаций».

Однако если общечеловеческих ценностей нет, тогда моральный импульс, вытека¬ющий из такого рода консервативно-реакционного политического дискурса неубеди¬телен. Он не является понятным посланием для оппонентов. Нет основы для диалога: есть их мораль и наша, друзья и враги, вечная война. Правда, мы в то же время хотим добиться у себя возрождения духовности, подъема культуры и повышения морального уровня. Ценности советского периода для нас все еще привлекательны и мы хотели бы их возродить персонально для России, только для себя.

Но упадок морали как раз и вызван торжеством таких политических обоснований общечеловеческих ценностей, которые уничтожают их всеобщий характер. Поэтому в условиях обострения морального упадка главным для каждого задающегося мораль¬ными вопросами является следующий: почему я все еще продолжаю поступать мораль¬но, если не могу больше найти этому убедительного обоснования? Переход от этого вопроса к политическому действию подразумевает поиск теоретического обоснования, пригодного не только для меня, но и для остальных. К сожалению, о таком переходе говорить еще рано.

Литература:

1. Филатова Е. Ностальгия по культуре // Свободная мысль XXI, 2007, №9. С.30.

2. Юрчак А. Поздний социализм и последнее советское поколение // Неприкосновенный запас. №2, 2007. С. 89-90 60





А. П. Чудинов

Уральский государственный педагогический университет

г. Екатеринбург

МЕТАФОРА В ИНДИВИДУАЛЬНОМ ДИСКУРСЕ

ПОЛИТИЧЕСКОГО ЛИДЕРА

Метафоры, используемые при обсуждении политической жизни общества, все чаще привлекают внимание специалистов, которые стремятся выяснить, как и почему рож¬даются эти метафоры, в какой мере они отражают социальную психологию, политичес¬кие процессы и личностные качества их участников. Использование метафор нередко оказывается для политического лидера удачным способом «выразить многое, сказав немногое», тонко влиять на настроения в обществе, представлять обществу новые идеи и одновременно вызывать интерес к своим выражениям. Изучение метафорического репертуара того или иного политика помогает лучше понять подсознательные механиз¬мы его деятельности и подлинное отношение к той или иной проблеме. Активизация метафор в социальной коммуникации может служить признаком приближающихся об¬щественных потрясений и одновременно свидетельствовать о направлениях движения политического сознания.

Современная когнитивистика рассматривает метафору как важную (а в некоторых концепциях – даже основную) ментальную операцию, как способ познания, категори¬зации, концептуализации, оценки и объяснения мира. Человек не только выражает свои мысли с помощью метафор, используя их эстетический потенциал, но и мыслит метафорами, познает с их помощью тот мир, в котором он живет. Метафоры помогают нам преобразовать существующую в сознании адресата языковую картину мира, ввес¬ти новую категоризацию в представление, казалось бы, хорошо известных феноменов и дать им новую эмоциональную оценку.

Материалом для настоящего обзора послужили публикации, в которых рассматри¬вается специфика использования метафор в идиостилях политических лидеров. Отме¬тим, что названные публикации созданы лингвистами, работающими в самых разных государствах (Россия, Соединенные Штаты, Великобритания, Германия, Франция, Че¬хия и др.), и посвящены изучению языка как современных политических лидеров, так и выдающихся руководителей прошедших эпох.

Общеизвестно, сколь большую роль в развитии современной политической мета¬форологии сыграла книга Дж.Лакоффа и М.Джонсона «Метафоры, которыми мы жи¬вем», опубликованная в 1980 г. Поэтому весьма показателен тот факт, что уже в этом издании представлено рассмотрение милитарной метафоры Дж. Картера и ее следствий [Лакофф, Джонсон 2004: 184-186]. Среди первых публикаций, полностью посвященных когнитивному исследованию концептуальной метафоры можно выделить работу груп¬пы американских исследователей [Adamson et. al 1992], проанализировавших метафо¬рические модели в идиолекте американского консерватора Р. Лимбау и выделивших доминантные концептуальные метафоры его идиолекта.

В рамках когнитивной методики заслуживают внимания попытки найти практи¬ческое подтверждение того, как метафоры в речи политика воздействуют на массовое сознание и побуждают к принятию определенных политических решений. Так, Д. Бер¬хо [Berho 2000] задается вопросом о причинах высокой популярности аргентинского президента Х.Д. Перона. Автор сопоставляет метафорику аргентинской политической элиты, отражающую презрение высших слоев общества к основной массе населения, с метафорами идиолекта Х.Д. Перона. А. Берхо показывает, как регулярное развертывание метафоры Politics Is Work (Политика – это труд) в политическом дискурсе принесло будущему президенту огромную популярность среди миллионов лишенных избира¬тельских прав и работающих в тяжелых условиях аргентинцев, которые и привели Х.Д. Перона к власти.

Похожее исследование на примере венесуэльского политического дискурса провел Л. Молеро де Кобеза [Molero de Cabeza 2002]. Автор рассмотрел метафорические средс¬тва, которые Уго Чавес успешно использовал в коммуникативной борьбе за президент¬ский пост. Для создания негативного представления о настоящем Венесуэлы, У. Чавес апеллировал к образам войны, больного организма, рушащегося здания и др.

Подобные исследования направлены на выявление способов убеждения адресата, основанных на использовании метафорической логики. Так, Т. Рорер [Rohrer 1995] ис¬следовал прагматический потенциал метафор американского президента Дж. Буша и его оппонентов из Сената. Большинство анализируемых автором контекстов рассмат¬ривается на фоне развертывания метафоры «Государство – это человек» и метонимии «Государство – это его президент». Автор выявляет в идиолекте Дж. Буша метафори¬ческое представление Ирака как каннибала; аморального ребенка, которого нужно пос¬тавить в угол; преступника-насильника. Отмечается, что если Дж. Буш апеллировал к сфере-источнику «Вторая мировая война», то сенаторы-демократы предпочитали акту¬ализировать сферу-источник «Вьетнамская война».

Исследователи из Гарвардского университета проанализировали метафоры со сфе¬рой-мишенью «лидерство» на примере анализа корпуса интервью с британским про¬мышленным гуру Дж. Харвей-Джоунсом. С помощью психолингвистической мето¬дики и метафорического анализа были установлены основные сферы-источники его идиолекта и метафорические инференции такого понимания концепта «лидерство» [Oberlechner, Mayer-Schonberger 2002].

В статье И. ван дер Валка [Valk 2001], посвященной сопоставлению речевых стра¬тегий в франко-голландском расистском дискурсе, выявлены ведущие метафоры в идиолекте А. Ле Пена. Для негативной репрезентации иммигрантов лидер «Народно¬го фронта» использует метафоры водного потока и войны. Соответственно Франция выступает в роли жертвы, которую освободитель А. Ле Пен (сравнивающий себя с Ж. Д’Арк и У. Черчиллем, а деятельность своей партии с антифашистской борьбой) должен спасти. Для положительной самопрезентации А. Ле Пен активно эксплуатирует мелио¬ративные смыслы метафоры родства. В несколько ином аспекте идиостиль А. Ле Пена рассматривается в статьях Д.Бэнкса [Бэнкс 2006; Banks 2005].

Особое место среди публикаций, использующих данную методику, занимают экспе¬риментальные исследования, направленные на выявление потенциала метафор к пере¬концептуализации политической картины мира в речи политиков. Так, скандинавские исследователи [Heradstveit, Bonham 2005], изучая влияние политической метафоры Дж. Буша «Ось зла» на иранское сознание, рассмотрели интервью с 32 представителями иранской политической элиты (в том числе оппозиционной) в 2000 и 2002 гг. В про¬цессе исследования было обнаружено, что метафора вызвала недоумение большинства респондентов и была воспринята как «удар в спину» (Иран помогал США в войне в Афганистане), «убийство нарождающегося диалога между США и Ираном». Метафо¬ра Дж. Буша сплотила иранское общество и вместе с тем создала удобные условия для усиления ультра и консервативных сил. В исследовании Е. Семино [Semino 1996] рас¬смотрены метафоры, характерные для идиостиля премьер-министра Италии Сильвио Берлускони.

Другой аспект изучения метафорики в идиолектах связан с анализом корреляций прагматических неудач и национальных концептуальных систем [Drulak 2005].Среди российских публикаций выделяются диссертации Т.С. Вершининой [2002] и Т.Б.Соколовской [2002], в которых рассмотрена метафорическая специфика идиости¬лей ведущих российских политиков последнего десятилетия прошлого века (Е.Гайдар, В.Жириновский, Б.Немцов, И.Хакамада, В.Черномырдин, А.Чубайс и др.): в первой диссертации использована теория метафорического моделирования, тогда как вто¬рая построена в рамках теории моделирования языковой личности. В исследовании Е.В.Бакумовой [2002] представлено сопоставление политических метафор лидеров Рос¬сии и Великобритании.

Особый интерес представляет сопоставление метафор в коммуникативной практи¬ке политиков из разных государств. Так, Дж. Чартерис-Блэк [Charteris-Black 2004], про¬анализировав риторику британских и американских политиков, показал, как метафо¬ры регулярно используются в их выступлениях для актуализации нужных эмотивных ассоциаций и создания политических мифов о монстрах и мессиях, злодеях и героях. Вместе с тем сопоставление позволило Дж. Чартерису-Блэку выявить предпочтения конкретных политиков в выборе той или иной сферы-источника для концептуализа¬ции политической действительности.

Сопоставительное корпусное исследование метафор в выступлениях лидеров евро¬пейских государств провел чешский специалист П. Друлак [Drulak 2004]. Ученому уда¬лось показать, что метафоры политиков отражают их видение политической ситуации независимо от желания участников коммуникации эксплицировать свои интенции.

Специальные исследования показывают, что абсолютное большинство исследова¬ний политической метафоры выполняется на материале современного дискурса [Бу¬даев, Чудинов 2006]. Вместе с тем эпизодически появляются публикации, в которых рассматриваются метафоры, характерные для иных политических периодов. Так, О.Н. Кондратьева [2003] обращается в своей статье к политическим метафорам, которые ис¬пользовались почти несколько веков назад в переписке царя Ивана Грозного с князем Андреем Курбским. Это исследование показало, что еще в публицистике XVI в. активно использовались зооморфные метафоры с ярко выраженным агрессивным прагматичес¬ким потенциалом.

В диссертации Л.А. Шадаевой [2004] детально проанализирован корпус текстов ре¬чей и высказываний А. Линкольна за период с 1832 по 1865 г. Автор выяснил, что кар¬тина мира А. Линкольна может быть представлена в ряде стереотипов, среди которых выделяются архитектурная метафора и метафоры Библии. Для знаменитого президента метафора служит важнейшим средством аргументации, она представляет собой языко¬вой инструмент создания А. Линкольном ведущих речевых стратегий.

В статье З. Ковечеса [Kovecses 1994] проанализированы метафоры в книге фран¬цузского политолога Алексиса де Токвиля «Демократия в Америке» (1835). Традицион¬но считалось, что А. де Токвиль положительно относился к американской демократии. Вместе с тем З. Ковечес отмечает, что, несмотря на внешне позитивную оценку, поли¬толог многое не одобрял, о чем свидетельствует доминантная метафора А. де Токвиля – АМЕРИКАНСКАЯ ДЕМОКРАТИЯ – это СТРАСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК.

В публикациях А.Мусолффа [Musolff 2005; Мусолфф 2006] детально проанализиро¬ваны политические метафоры, которые демагогически использовал в пропагандистских целях А.Гитлер. Последовательный анализ показывает, что цепь фашистских метафор складывалась как необходимость «пробуждения» Германии вследствие «очищающего» эффекта «кровавой бани». В извращенном сознании евреи, цыгане и славяне представ¬лялись как паразиты, отравляющие национальное сознание, как источники болезни, которые должны быть уничтожены.

В целом, представленный обзор свидетельствует, что исследование метафор в иди остилях политических лидеров все отчетливее оформляется в автономную область гуманитарных исследований, находящуюся на пересечении лингвистики, коммуника¬тивистики, политологии и социологии. Специальное сопоставление показывает, что исследование политических идиостилей особенно характерно для американской поли¬тической лингвистики, несколько реже подобные исследования встречаются в Европе и еще реже в России. Абсолютное большинство американских публикаций подобного рода посвящена изучение идиостилей президентов США и кандидатов на эту долж¬ность. Метафоры, характерные для политических лидеров государств, активно изуча¬ются и в иных мегарегионах.

Литература:

Базылев В.Н. Политик в интеллектуальном контексте эпохи // Политический дискурс в России – 6. Материалы постоянно действующего семинара. М., 2002.

Базылев В.Н. Лингвистическая персонология: Ирина Хакамада (к определению статуса дисциплины) // Известия Уральского государственного педагогического университета. Лингвистика. Выпуск 15. Екатеринбург, 2005.

Базылев В.Н. Нехаризматическая популярность: Леонид Кучма // Лингвистика. Бюллетень уральского лингвистического общества. Том 13. Екатеринбург, 2004.

Бакумова Е.В. Ролевая структура политического дискурса. Автореф. дис… канд. филол. наук. Волгоград, 2002.

Бакумова Е.В. Взаимопонимание в политическом дискурсе и метафора // Культура взаимопонимания и взаимопонимание культур. Воронеж, 2004.

Баранов А.Н. Предисловие редактора. Когнитивная теория метафоры: почти двадцать пять лет спустя // Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем. М., 2004.

Баранов А.Н. Метафорические модели как дискурсивные практики //Известия АН. Сер. Литературы и языка. 2004, Т.63, № 1.

Белкина О.Е. «Загадочный Путин» или… // Политический дискурс в России – 6. Материалы постоянно действующего семинара. М., 2002.

Будаев Э.В., Чудинов А.П. Зарубежная политическая лингвистика. Екатеринбург, 2006.

Будаев Э.В., Чудинов А.П. Метафора в политическом интердискурсе. Екатеринбург, 2006.

Бэнкс Д. Представляя неприемлемое. Предвыборное обращение Ле Пена во втором туре президентских выборов во Франции в 2002 г. // Известия Уральского государственного педагогического университета. Лингвистика. Том 19. Екатеринбург, 2006.

Леашина Н.Г. Речевые тактики в предвыборном обращении (анализ двух предвыборных обращений кандидатов в губернаторы Санкт-Петербурга) // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 9. Филология, востоковедение, журналистика. 2005, № 1.

Маркова О.А., Харламова Т.В. Лингвокультурологический анализ речей американских и российских президентов // Известия Уральского государственного педагогического университета. Лингвистика. Выпуск 16. Екатеринбург, 2005.

Мусолф А. Политическая «терапия» посредством геноцида: антисемитские концептуальные образы в книге Гитлера «Майн кампф» // Известия Уральского государственного педагогического университета. Лингвистика. Том 19. Екатеринбург, 2006.

Паршин П.Б. Исследовательские практики, предмет и методы политической лингвистики // Scripta linguisticae applicatae. Проблемы прикладной лингвистики. М.; Азбуковник, 2001.-360 с.

Соколовская Т.Б. Языковая личность политического лидера (на материале газет новейшего времени). Автореф. дис…. канд. филол. наук. СПб, 2002.

Сорокин Ю.А. Человек из будущего, которого у него нет: Григорий Явлинский // Политический дискурс в России – 3. Материалы рабочего совещания. М., 1999.

Стрельников А.М. Метафорическая оценка политического лидера в дискурсе кампаний по выборам президента в США и России. Автореф. дис… канд. филол. наук. Екатеринбург, 2005.





А. Г. Шабуров

Уральский государственный университет им. А.М. Горького

г. Екатеринбург

ПОЛИТИЧЕСКАЯ МОДА КАК ЭЛЕМЕНТ ПОЛИТИЧЕСКОГО ДИСКУРСА: ВОЗМОЖНОСТИ ИССЛЕДОВАНИЯ

Изучение моды давно стало привычной темой в социальных науках, однако при¬менение найденных закономерностей функционирования моды к политической сфе¬ре практически отсутствует. Тем не менее, смысл говорить о политической моде всё же есть. Во многом это обусловлено уже тем, что само словосочетание «политическая мода» стало привычным и устоявшимся, и уж точно не режет слух. О политической моде говорят в самых разных ситуациях, и, вполне возможно, вкладывают в это поня¬тие разные смыслы, но при этом интуитивно мы всё же можем сделать вывод о сущест¬вовании некоего феномена, который можно обозначить как «политическая мода» и ко¬торый можно изучить, исходя из уже имеющихся знаний как о моде, так и о политике.

Кроме того, мысль о допустимости и даже необходимости учета законов моды при анализе политики можно встретить у Ж. Бодрийяра, который отмечал, что политика, наряду с некоторыми другими сферами социальной жизни, тяготеет «к сближению с моделями симуляции, безразличной дифференциальной игры, структурной игры со смыслом», а потому все эти сферы неизбежно оказываются «одержимы модой»[1]. Без сомнения, в данном случае мы имеем дело со специфической постмодернистской трак¬товкой как моды, так и политики, но не исключено, что именно такой подход способен стать тем методологическим основанием, которое позволит от интуитивных набросков перейти к более детальному исследованию.

Отправной точкой, придающей смысл последующему рассмотрению вопроса, яв¬ляется особое отношение моды со временем, в том числе и с политическим временем. Дело в том, что мода циклична, и хотя по поводу характера этой цикличности могут существовать различные мнения[2], нет никаких сомнений в том, что мода в плане вре¬мени не носит линейный характер, а всегда возвращается к уже пройденному, прида¬вая ему при этом характер новизны, притягательности и актуальности. Таким образом, мы можем говорить, что в моде используется ограниченный набор знаков, циклически сменяющих друг друга во времени, что позволяет не только с легкостью придавать им необходимые значения, но и убеждать аудиторию в их несомненной значимости.

Всё это имеет непосредственное отношение к политике, где вопросы изменения, то есть определенного протекания, хода политических процессов во времени, являют¬ся одними из наиболее важных. А поскольку мода представляет собой определенный тип изменения, пусть и специфический, носящий скорее симулятивный характер, то задействование её механизмов в политике неизбежно. Как отмечает Бодрийяр, мода призвана поддерживать «терпимый для системы уровень изменчивости»[3], при кото¬ром основные параметры этой системы остаются неизменными. В этом случае можно утверждать, что мода всегда стоит на страже определенного порядка вещей, неся в себе при этом безусловную ценность перемен, но перемен особых. Поскольку речь в моде идет о циклическом обращении знаков, то базовые элементы системы (политической в том числе) остаются неизменными, при том, что у аудитории, следящей за модой (как активно, так и пассивно), будет сохраняться ощущение постоянно происходящих пере¬мен, причем носящих позитивный характер. Позитивность эта также вызвана особым характером моды, которая строится на отрицании прошлого в пользу настоящего, при котором настоящее актуализируется всеми возможными способами. В связи с этим неизбежно возникает мысль о том, что мода есть не только весьма консервативный метод социальной и политической регуляции, но и инструмент отчуж¬дения, в первую очередь, отчуждения от этой самой реальности. О подобном «участии» моды в идеологическом отчуждении, связанном с процессами превращения реальнос¬ти, говорил и Р. Барт[4]. В самом деле, наблюдение за модой, а тем более следование ей, создает эффект вовлеченности, но это вовлеченность в деятельность, заведомо не спо¬собную принести ощутимый результат. Стоит ли говорить, насколько полезным может быть это свойство моды для политики.

Таким образом, мы вплотную подошли к пониманию того направления, в котором следует двигаться при исследовании политической моды, к тому, каким образом по¬литическая мода может быть открыта для изучения. Однако существует ряд проблем, столкновение с которыми неизбежно в ходе этого изучения.

В первую очередь, необходимо определить специфику именно политической моды, поскольку знания одних лишь общих механизмов функционирования моды недоста¬точно для выяснения особенностей их действия в политической сфере. Однако может оказаться, что выявление специфических механизмов и законов политической моды будет затруднено вследствие их неявного характера, обусловленного непостоянством и даже неуловимостью моды как таковой.

Во-вторых, непростой задачей является обнаружение объектов и значений полити¬ческой моды, то есть тех, которые на самом деле будут подвержены именно моде, а не будут изменяться вследствие каких-либо других причин. Что может быть объектами политической моды? Нам представляется, что таковыми могут являться, например, оп¬ределенные политические действия, которые периодически можно наблюдать в поли¬тике. Так, именно модой можно объяснить существовавшую некоторое время назад в России популярность всевозможных шествий и маршей, в которых принимали участие как «согласные», так и «несогласные» (с политикой руководства страны). Очевидно, что жесткой необходимости в проведении таких акций не было, да и результативность их оказалось весьма низкой, тем не менее, они активно проводились и были именно мод¬ными. В подтверждение этого можно привести тот факт, что волна маршей постепенно сошла на нет, повинуясь, по всей видимости, уже упомянутому закону цикличности.

Несомненно, модными могут быть и политические идеи. Особенно это касается отдельных идей и концепций, не упорядоченных в ту или иную идеологию, посколь¬ку пока нет оснований утверждать, что идеологии также подчиняются законам моды. Например, можно говорить о модности концепции суверенной демократии, бурно об¬суждавшейся не так давно в России, но так и не принесшей сколько-нибудь ощутимых идеологических результатов. Периодически входит в моду и выходит из неё идея со¬циальной справедливости, которую используют для самоактуализации различные по¬литические партии и движения. Кроме того, судя по всему, можно говорить о моде на ту или иную политическую риторику: патриотическую, демократическую, державную, авторитарную и т.п. – все эти типы, периодически сменяя друг друга, уже давно при¬сутствуют в политической жизни, как в России, так и за рубежом.

Третьей важной задачей, решение которой может быть осложнено рядом проблем, является поиск оптимальной методологии и методов для изучения политической моды. Очевидно, что исследование политической моды должно не только отвечать на вопрос, какие объекты и значения являются модными в данный момент или являлись ими ра¬нее, но и объяснять, почему они стали модными именно в этот момент, каким образом закреплялась их модность, а также каковы социальные и политические последствия такой моды. Наиболее полный ответ на эти вопросы возможен, на наш взгляд, толь¬ко при понимании политической моды как элемента политического дискурса. С одной стороны, это позволяет найти «место» исследованиям политической моды в общем ряду политических исследований; с другой стороны, такой подход делает возможным применение для изучения политической моды методов и методик, уже используемых в рамках дискурс-анализа. Кроме того, выявление в структуре политического дискурса такого элемента как политическая мода, может помочь нам лучше понять его (дискур¬са) природу.

Литература:

1. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть - М.: Добросвет, 2000. С. 170.

2. Гофман А.Б. Мода и люди. Новая теория моды и модного поведения – СПб.: Питер, 2004. С. 57.

3. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. С. 174.

4. Барт Р. Система моды. Статьи по семиотике культуры. – М.; 2003. С. 315





И. В. Юрченко

Лаборатория политической социологии

Южного научного центра РАН,

г. Краснодар

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ПОЛИТИЧЕСКОГО ДИСКУРСА (О ЗНАЧЕНИИ ФЕНОМЕНОЛОГО-ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКОЙ ПАРАДИГМЫ)

В методологический инструментарий социальных наук, политической науки в час¬тности, сравнительно недавно начал внедряться дискурс-анализ, что позволило ряду исследователей говорить об оформлении новой научной дисциплины «политической дискурсологии»[1]. Некоторые современные ученые считают, что мы живем в мире дискурса, и общество само по себе есть не более чем род текста, который мы в разные времена читаем разными способами.

Для методологии дискурс-анализа важно определить различие между наблюдением и пониманием. Наблюдение - это сенсорный опыт, оно направлено на доступные для восприятия вещи и события и имеет индивидуализированный характер. Понимание – это коммуникативный опыт, оно направлено на смысл выражений. Интерпретатор, занятый пониманием смысла, осуществляет свое действие как участник коммуникации на основе «установленного посредством символов интерсубъективного отношения с другими индивидуумами…»[2].

Анализ структуры политического дискурса позволил выявить дискурс власти, дис¬курс публичной риторики, контрдискурс, а также сферы его соприкосновения с други¬ми разновидностями институционального дискрса (научным, юридическим, религиоз¬ным), а также - с неинституциональными формами общения (т.н. бытовой дискурс).

Основной функцией политического дискурса является интеграция и дифференци¬ация групповых агентов политики (партий, этнических групп, конфессиональных объ¬единений и др.).

В определении границ политического дискурса можно исходить из широкого его понимания, т.е. включать как институциональные, так и неинституциональные фор¬мы общения. Известно, что чем более поведение институционализировано, тем более предсказуемым, а значит и контролируемым оно становится.

Институциональный анализ может быть дополнен фрейм-анализом. Фреймы рассматриваются как структуры сознания, проявляющиеся в спонтанных разговорных высказываниях, привлекаемых индивидом из памяти для интерпретации незнакомых событий и ситуаций.

Политический дискурс доступен логическому анализу на основе осознания сущест¬венного качества любого языка, но особенно языка политики, а именно того, что поли¬тический язык представляет средства для выражения неограниченного числа мыслей и для реагирования самым разным образом на неограниченное количество новых ситу¬аций, событий, высказываний, оценок. Исследование политического дискурса требует структурного анализа циркулирующих в нем идейных схем, сцепок, элементов.

Наши представления о том, как формируются системы идей, как они трансформи¬руются и взаимодействуют с другими символическими формами нуждаются в осмыс¬лении.

Родственными категориями понятия «дискурс» являются: «текст», «речь», «моно¬лог», «диалог»… Язык – это формализованная система знаков, а речь – субъективный способ его использования людьми.

Дискурс-анализ имеет междисциплинарный характер. Предметом его изучения яв¬ляется языковое общение, сфера языковой коммуникации.

С формальной точки зрения дискурс понимается как «язык выше уровня предло¬жения или словосочетания». С функциональной позиции дискурс рассматривается как «употребление языка» в широком социокультурном контексте. С учетом взаимодейс¬твия формы и функции дискурс определяется как «высказывания». Дискурс предла¬гают трактовать как «текст + ситуация». Дискурс-анализ предполагает всесторонний подход к изучению языковой коммуникации в контексте определенной социальной си¬туации. Т.о., термин «дискурс» понимается как «речь, погруженная в жизнь»[3].

«Дискурс», как мы его обычно понимаем, каким мы можем его прочитать, когда он воплощается в тексте, не является простым и, прозрачным плетением словес, та¬инственной тканью вещей и отчетливым сочленением слов, окрашенных и доступных глазу. Дискурс – это тонкая контрактирующая поверхность, сближающая язык и ре¬альность, смешивающая лексику и опыт. Анализируя дискурсы, мы видим, как разжи¬маются жесткие сочленения слов и вещей и высвобождаются совокупности правил, обусловливающих дискурсивную практику. Эти правила определяют не немое сущес¬твование реальности и не каноническое использование словарей, а порядок объектов. «Слова и вещи» - это название (и вполне серьезное) одной проблемы, ироничное на¬звание работы, которая, изменяя форму, смещая данные, раскрывает, в конечном счете, совершенно другую задачу, которая не состоит в том, чтобы трактовать дискурсы как совокупность знаков, а как практику, которая систематически формулирует объекты, о которых они (дискурсы) говорят. Как утверждает М. Фуко, дискурс – это безусловно «событие знака», но то, что он делает, есть нечто большее, нежели просто использова¬ние знаков для обозначения вещей. Именно это «нечто большее» и позволяет ему быть несводимым к языку и речи. Это «нечто большее» нам предстоит выявить и описать» [4]. Его интересовали такие практики дискурса, которые создавали основу для научного дискурса, особенно в гуманитарных науках. Наиболее высоко ценимые формы знания, например такие как наука, обладают наибольшей властью. Поэтому особенно интерес¬ным является вопрос: каким образом технологии, выводимые из знания, в особенности научного знания, используются различными институтами для осуществления власти над людьми, каким образом знание генерирует власть, как происходит иерархизация знания. Главные элементы знания – идеи, кредо, типы дискурсов. Уделяя особое вни¬мание проявлению дискурсивных событий, следует установить определенные правила формирования условий того, что может быть сказано в рамках конкретного дискурса в любое данное время, каковы условия, сделавшие данный дискурс возможным и акту¬альным.

Основная идея феноменологии политики заключается в том, что политика – боль¬ше, чем наука и больше чем искусство. Речевой акт при этом рассматривается как про¬изводство смысла. Каждый человек и любая социальная общность оказываются вклю¬ченными в относительно устойчивый порядок.

Феноменология помогает связать воедино проблему политического субъекта с тео¬рией значения, что характеризуется следующими тезисами: 1) значение есть всеобъем¬лющая категория феноменологии описания; 2) субъект является носителем значения; 3) значения образуются в результате т.н. редукции – философского акта, делающего воз¬можным появление сущего. Редукция преобразует любой вопрос о бытии в вопрос о смысле бытия выявляет наше отношение к миру. Посредством редукции, - утверждает Рикер, - «любое бытие поддается описанию как феномен, как явление, стало быть, как значение, подлежащее прояснению»[5]. Значение является универсальным посредни¬ком между субъектом и миром. Т.о., феноменологию можно представить как теорию языка, которая способна открывать мир значений и, следовательно, мир языка, тема¬тизирущий интенциональную и означивающую деятельность воспринимающего, дейс¬твующего и говорящего субъекта.

Именно человеческая личность есть место рождения значений, дающих начало культурным смыслам, поэтому главная задача науки – выработать метод анализа чело¬веческой субъективности как творца мира политики. Так, например, П. Рикер в анализе человеческой субъективности ставит задачу высветить «археологию» субъекта, т.е. его укорененность в бытии, и найти доступ к его «телеологии», движению в будущее.

Преддискурс – это то, что предшествовало дискурсу. Например, дискурсу центризма предшествовали дискурсы модернизации, дискурсы глобализации, дискурсы либера¬лизации, дискурсы демократизации и т.д. Они давали негативный и позитивный опыт, на основе которого выстраивалась новая идеологема. Так, если необходима реализация оптимистического сценария развития страны, из чего в свою очередь в основном и воз¬ник дискурс центризма, то в обществе начался активный поиск новой идентичности.

Литература:

1. Русакова О.Ф. Политическая дискурсология // Дискурс-Пи. Научно-практический альманах. Выпуск 4. Екатеринбург. 2004. С. 144.

2. Фурс В.Н. Философия незавершенности модерна Юргена Хабермаса. Щ- Мн.: ЗАО «Эконом пресс». 2000. С. 51.

3. Марков М. Основы теории дискурса. – М., Гносис. 2003. С. 88.

4. Фуко М. Археология знания. Пер. с фр. – Киев, 1996. С. 49-50

5. Рикер П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике / Пер с фр. – М.: Канон-пресс. Ц., 2002. С. 311.




Рейтинг ресурсов УралWeb Издательский дом "Дискурс-Пи" | Адрес: 620102, Екатеринбург, ул. Посадская, 23, офис 233 | Тел.: +7 (343) 233-75-60 | E-mail: webmaster@drploko.rudiscourse-pm@drploko.ru