Магазин Где искать информацию Написать письмо На Главную Форум
сайт научной школы    

 

О научной школе     Альманах "Дискурс-Пи"     Выпуск 7      Парадигмы и процессы

Любутин Константин Николаевич
доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник Института философии и права УрО РАН, заслуженный деятель науки РФ


Русаков Василий Матвеевич
доктор философских наук, профессор, зав. кафедрой общих гуманитарных дисциплин Института международных связей


АКТУАЛЬНОСТЬ ПЛЕХАНОВА: ФИЛОСОФСКИЕ И СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВОЗЗРЕНИЯ Г.В. ПЛЕХАНОВА

Еще в конце 70-х годов прошлого, ХХ века отечественная мысль, обращаясь к анализу «буржуазного мифа» о смерти философии, напоминала о соответствующих ламентациях в западной философской литературе конца 50-х годов и в обратной перспективе прослеживала неоднократные попытки оспаривать право философии на существование вплоть до античных скептиков. Справедливо замечалось, что «адекватное понимание мифа о смерти философии возможно лишь постольку поскольку этот миф рассматривается не изолированно, а вместе с другими, аналогичными ему мистифицированными реалиями современного буржуазного сознания. Теология «мертвого бога» или антропология «умерщвленного человека» в принципе являются такими же идеологическими феноменами».(Т.Ойзерман). Но если в недавнем прошлом «смерть философии» обычно связывали с повсеместным распространением религиозного индифферентизма, то сегодня она увязывается с постмодернистской идеей о крушении всех фундаментальных идеологий — либерализма, коммунизма, гуманизма и т.п. Наиболее последовательно обоснование «смерти философии» проводилось экзистенциализмом, который превращает понятие смерти в онтологическое определение сознания и человеческого бытия: М. Хайдеггер толковал, что философия умирает поскольку она, в сущности, чужда современному обществу, будучи феноменом чисто историческим, древнегреческим. Разумеется, своим различением онтологического (которым занимается философия) и онтического (которым занимаются науки) Хайдеггер, скорее, констатирует не смерть философии как таковой — коль скоро он считает онтологические проблемы («ничто») серьезными, — а то, что господство современного научного знания вытесняет собственно философскую проблематику на периферию, в небытие. Существует и позитивистское «освобождение» науки от философии, которое лапидарно формулирует тезис о том, что «нет необходимости умерщвлять то, что является уже мертвым». Однако такой вывод, несмотря на то, что его вариации постоянно воспроизводятся (в том числе — Дж.Уиздом на Х1У Всемирном философском конгрессе (Вена, 1971)), научным сообществом воспринимается как слишком простодушный и самоочевидно противоречивый.

В прошлом отечественная философия, правильно подчеркивая порочность попыток выдать глубокий кризис одной исторически определенной формы философско-мировоззренческого и методологического теоретизирования (буржуазной) за всеобщий крах философского теоретизирования как такового, в качестве панацеи выдвигала «философию марксизма», не желая видеть, что эта последняя, в существенной степени оставалась задачей, требовавшей решения — как раз на основе широкой интеграции результатов познания и социально-исторической практики, — а вовсе не чем-то вполне ставшим. Еще один интересный вариант обоснования «смерти философии» был предложен Г. Маркузе. Но обогащенная разнообразным опытом изучения человека, мира человека, философская рефлексия приходит к представлению о нем, как о «проекте бытия и смысла». Открытость человеческой природы оборачивается на рубеже ХХ века подлинной «разверстостью». От вопроса «каков он, человек?» философия перешла к вопросу «каким он может быть?». Устрашающий опыт первой половины ХХ века стал доминантой, как в понимании «природы» человека, так и в оценке возможных перспектив его развития. «То, что представляет нашему вниманию культурное самосознание современности, - в самом широком смысле этого слова, а именно той эпохи, которая отмечена регистрацией «смертей», «закатов», «сумерек» и «концов», - выражает определенный перелом в основных традициях западноевропейского мышления»1. Давно и верно сказано, что классический идеализм болел многими болезнями, но в одном нельзя было ему отказать – пусть в умозрительном, но утверждении достоинства человека. Как бы ни был узок взгляд на человеческое существо, какая бы роль ни отводилась индивиду в системе целого, все же он априори был причастен к высшему, разумному бытию; его сущность была укоренена в сознании, разуме. Однако, начиная с Шопенгауэра и Ницше волюнтаризм возобладал в отношении ко всему: к познанию, социальным институтам, традициям, мифам. Например, в теории ищут уже не истину мироздания, а сюжет для построения (мифа, изобретения, конструкции, манипуляции). Разрастается новейшая мифология: с точки зрения просветительских рационалистических представлений о поступательном движении «от мифа к логосу» — вещь совершенно невозможная! Однако, будучи на самом деле продуктом изощренной субъективной рефлексии, а вовсе не стихии человеческой жизнедеятельности, — современная мифология хорошо знает о своей сконструированности и технологическом предназначении.

Нарастает интерес к первобытной архаике, культуру парадоксальным образом ориентируют на до-культурное и пра-культурное состояние как «архетип культурной подлинности». Однако обращение к архетипам, как неким гарантам универсально-всеобщего и объективного содержания культуры – подрывает именно это ее начало: ведь архетипы ценностно-нейтральны, не имеют смыслов и бессодержательно-фрагментарны! Персонально-личное, индивидуально-осмысленное растворяется в имперсональной стихии коллективного бессознательного. Культивируется так называемое дионисийское начало: экстаз, стихия, спонтанность, попирающие всякие нормы. Сам философ в таком случае превращается в харизматического парадоксалиста, расшатывающего всякие сколько-нибудь устоявшиеся нормы и ценности, смыслы и значения, якобы разоблачая их в подобном диалоге. Редукция всего высшего (культурных ценностей) к низшему, биологическому – становится центральным нервом всякого «разоблачительства». Всяческие нормы и смыслы, обладающие принудительной значимостью и упорядочивающей силой – сводятся к унылой утилитарности, примитивной репрессивности подозрительного свойства. В качестве строительного материала культуры предлагается инстинктивно-игровой элемент! Это называется протестом против «рекрутизации» человека в какую-либо тотальность(Хейзинга). Но чем такие «игровые» компоненты отличаются от указанных еще Ортегой форм современной коллективной одержимости – не указывается. Рождается комбинация культа архаики с новомодными конструированием искусственных схем мысли. «Укореняя культуру и человеческий мир в стихии досознательного и разрушая тем самым культурный космос, новая мифологема способствует деморализации современного сознания»2. При таком понимании культуры ни о какой ее ответственности за судьбы человечества быть не может, а человек превращается в представителя неких темных сил.

Суммируя сказанное о предельном обострении этих вопросов, можно сделать вывод о том, что суть антропологического поворота состоит в открытии главного факта современности: неудача всех попыток однозначного и исчерпывающего определения «природы» (сущности) человека связана с тем, что она принципиально открыта, не задана (не определена) и в этой отверзшейся внезапно пропасти как раз и таятся все современные опасности, все прошлые и нынешние ужасы человеческой судьбы. Фундаментальные сдвиги, как в строении социума, так и в культуре ХХв. — предельно заостренно были сформулированы М.Шелером в «философской антропологии»: человек сегодня не знает, что он есть, но он знает, что он этого не знает. Путь человека проблематичен и в этих условиях уже бессмысленно пытаться определить вечные идею, суть и назначение человека. Отвечая на вызов времени, он сам должен осознать свое назначение в мире. Только человек имеет мир, тогда как животное лишь среду обитания. При этом человек может стать не только выше, но и ниже животного. Человек вечно находится в состоянии поиска и определения своей сущности. Поэтому, в сущности, нет никакого «естественного» человека. Но что выдвигается на смену прежним «отвлеченным» и несбыточным идеалам? Сиюминутность и прагматичность рождают стремление выдвинуть «простые» и «очевидные» ценности, ясные и понятные для всех обыкновенных люденй, достижимые каждым человеком — и что особенно важно: для этого ему не нужно менять себя («подтягивать» до этого идеала, «шлифовать» себя, совершенствовать, т.е. изменять себя, работать над собой)! Прежние идеалы и ценности старых идеологий как раз это и подразумевали. Нынешние симулякры предпочтительнее для человека толпы именно этим: они не включают идеи трудоемкого и длительного совершенствования человека. Это – просто проекция вовне комплекса желаний и предпочтений рядового, если не сказать заурядного («усредненного») индивида. Поэтому снимается вопрос о фундаментальности смысложизненных ориентиров: они заменяются «массовидными» смыслами и значениями. Фундаментальность подменяется распространенностью и встречаемостью – повседневностью: смысл считается настолько важным и фундаментальным, насколько он широко распространен в повседневной жизнедеятельности массовидного человека. Снимается проблема мучительных поисков смыслов – это ниоткуда не следует, нужно лишь сосредоточить внимание на «экзистенциалах», реалиях жизнедеятельности среднего человека. Феноменология «антропологической катастрофы» начинает охватывать все стороны жизни современного человека.

Сегодня вполне обоснованно начинают говорить о настоящей «деантропологизации» современности и движению к так называемому «постчеловеку». Появляется и формируется существо, очень похожее на человека, но вот человек ли – по крайней мере, в прежнем смысле слова? В нем коренным образом меняется соотношение родового и индвидуального. Предельная атомизация человеческих индивидов рождает видимость предельной автономизации и формирование крайне причудливых вариантов «человеческого», сколь угодно далеко способного дистанцироваться от родового, всечеловеческого. Например, создание искусственных схем личности вкупе с искусственным интеллектом развертывается в принципиально античеловеческих измерениях: создания солдат-наемников, новых рабов секс-индустрии, киллеров, постановщиков всевозможных перформансов (в духе корпорации «Бытие»), суррогатного материнства и планы с помощью клонирования создавать людей-запчастей для трансплантологии и т.п. Отвергается все, что возвышает человека над частичностью, разорванностью и отчуждением людей друг от друга и утверждается пропасть между людьми. Отчуждение возводится в абсолют (самая несомненная реальность!).

Символично, что если в ХХ веке мыслители, боровшиеся с отчуждением, видели его в отождествлении субъекта с объектом, в превращении человека в простой объект, в вещь, наряду с другими вещами, сегодня «певцы отчуждения» рассуждают о человеке в терминах «Другой» («Чужой» - alien!) и мастерят уныло изощренные «гетерологии» - учения о Другом. В этом мире человек стал для себя — не объектом или предметом, — а «Другим» (невольно приходит на память гуманист А.Камю, многозначительно употребивший термин «Посторонний»!).

Поразительно, но подробное описание и глубокое исследование этого процесса дал К. Маркс в своих знаменитых «Теориях прибавочной стоимости». Он писал о частичных «агентах» (участниках) капиталистических производственных отношений: «в самих этих сделках посредствующий процесс погашен, невидим, непосредственно не заключен… Однако агентам производства, носителям различных функций процесса производства дело представляется не в этой, а напротив, в извращенной форме»3.

Деантропологизация реальности проявляется в том, что люди все больше перекладывают процесс смысложизненного ориентирования на всевозможные информационные системы и институты: человек перестает доверять своему восприятию (в медицине – переадресация ко все более многочисленным «анализам» и мнениям узких «специалистов», в политике – обращение ко все более многочисленным «независимым экспертам», «опросам», «экспертизам», в потреблении – тотальное подавление непосредственной чувственной достоверности – всевозможными рекламными продуктами; в осмыслении собственной жизни и истории – апелляция к потенциально бесконечному «опыту» ДРУГИХ. Деантропологизация совершается параллельно с исчезновением творчества в массовой культуре и массовом сознании. Массовый потребитель перестает размышлять о себе самом самостоятельно (ему невыносимо оставаться наедине с самим собой: вот почему современные подростки катастрофически перестают читать, а «взрослые» люди пугаются «толстых» журналов и книг, а смысложизненные вопросы становятся просто непереносимыми для них!).

Но деятельность атомизированных индивидов, погруженных якобы в абсолютно автономный и самодостаточный мир, оказывается невероятно регламентирована и схематизирована, насквозь пропитана множеством чудовищно примитивных клише и стереотипов, ложно подаваемых как самобытность и неповторимость (всякий, вероятно, хоть однажды сталкивался с невероятной глупостью в рекламных продуктах: например, когда описание ничтожнейшего свойства щеточки для ресниц не создавать «комочков» туши завершается чудовищной в сущности фразой: «ведь Вы этого достойны»!). Деантропологизация в сильной степени связана с применением возможностей информационных технологий и разрастанием на этой основе виртуализации. Машинно-информационные системы, СМИ, институты массовой культуры гипертрофируют значение формально-ролевой организации человеческой жизнедеятельности – жить начинает не реальный человек, а его «статус», «роль», «функция». Эти феномены снижают, а то и вовсе уничтожают различие реального и ирреального, вещи и фантома, нормы и патологии, возможного и действительного, интимного и публичного.

Сирены либерализма и рыночного фундаментализма возводят в ранг невероятных теоретических откровений чудовищные предрассудки обыденного сознания самой малообразованной и дикой части новоявленных буржуа и сращенной с ними чиновничьей бюрократии. На фоне тотального разграбления природных ресурсов страны («капитала будущих поколений»), уничтожения технически прогрессивных отраслей экономики (авиа- и судостроения, ракетно-космической и др.) превращения страны в сырьевой придаток кучки развитых государств, материального и интеллектуального ограбления собственного народа в недрах «дикого капитализма» — как какие-то абсолютные истины «в последней инстанции» подаются не менее дикие «формулы» о том, что система образования должна быть подчинена «потребностям» бизнеса и рынка (!), о том, что образование должно быть освобождено от воспитания (чему воспитывать в условиях якобы тотальной «толерантности» и «банкротства» всех прежних идеологий!), что отечественная система образования и науки «не отвечают современным» критериям (вначале говорили более откровенно: потребностям капитала) и т.п. Поскольку наиболее концентрированное интеллектуальное неприятие и опровержение всему этому вздору оказывает философско-теоретически подготовленное сознание, ему-то и достается «по полной программе». Тотальное наступление деструктивных дискурсивных практик в философско-теоретическом сегменте общественного сознания таит в себе многочисленные и давно диагностированные опасности. Нежелание замечать их – предмет уже иного дискурса: о субъектах этих процессов необходимо говорить отдельно.

1. Р.Гальцева. Западноевропейская культурфилософия между мифом и игрой//Самосознание европейской культуры ХХ века. Мыслители и писатели Запада о месте культуры в современном обществе. М., 1991,с.8.
2. Там же. С.21.
3. К.Маркс, Ф.Энгельс. Соч.,т.25,ч.2.с.389.




Рейтинг ресурсов УралWeb Издательский дом "Дискурс-Пи" | Адрес: 620102, Екатеринбург, ул. Посадская, 23, офис 233 | Тел.: +7 (343) 233-75-60 | E-mail: webmaster@drploko.rudiscourse-pm@drploko.ru